Молотили мы рожь на Гамальках. Молотьба для меня самый радостный праздник в году. И вообще я в селе — как рыба в воде. А вот Василина все куда-то рвется. Все ищет повод для недовольства, спит и видит перемены. Мне ничего такого не нужно, я сплю без сновидений. Нет охоты менять привычный образ жизни. Что получишь, что потеряешь? Как будешь жить, если уедешь из села? Чем дышать? Что слушать? Как говорить? Нет профессии, которая доставляла бы столько радости, как профессия «барабанщика» — того, кто подает в барабан снопы. Согласен со мной?.. Снопы ржи либо проса…
Я соглашаюсь, однако возвращаю Васила к существу дела. Он очень изменился, я почти не узнаю его — говорит складно, только часто повторяется.
— У Прокопа дома я бывал, может, раз двести. В хате не бог весть что, но всегда порядок — чисто, как в аптеке, воздух свежий, как на лугу. Чтобы печь давно не мазана — сроду такого не было, не то что у других. Что хочешь с ним делай, а он живет по-простому: сам и подмажет и починит. Зимой за корзину с бельем и — на прорубь. Так обработает об лед рушники, так отделает их вальком — приятно поглядеть. Любит, чтобы в праздник висели в красном углу и на окнах чистые, сверкающие белизной. А пол застилает только осокой. Или пахучим водяным лопушком. И на подоконниках его наставит — зеленого, да побольше, душистого… Между печью и боковым окном стоит топчан, застланный, правда, не простым рядном, а шерстяным покрывалом. Дальше красная (из вербы) лавка с решеткой — тянется до красного угла. В сундуке — одежда. Ну, может, еще какой кусок полотна. И книги… Я не любитель читать, потому и не приглядывался, какие они и о чем. На виду, в посудном шкафчике — «Народные песни» (он носил их на спектакли) и пьесы.
Так вот, молотили мы на Гамальках рожь. Молотьба для меня — самый радостный праздник в году… Хорошо уродилась рожь — как не к добру. Три вороха — что Михнов курган, за ток сыплется. Колхоз достиг тогда вершины благополучия — по шесть килограммов на трудодень!.. Это в год съезда победителей. Прокоп все, бывало, читал нам, что о нем в газете писали… Вот сегодня кончаем на Гамальках, а вечером нужно подаваться с молотилкой на Плавистянский ток. Ну, чтобы каких помех не оказалось, пошел я к машине среди ночи. Пока солнце взойдет, смекаю, да пока люди соберутся, подтяну соломотрясы, проверю главный ремень — ослаб, не тянет, может, подлатаю сыромятной кожей.
Нет, не с этого начну. Трудно признаваться в своем грехе, но все-таки признаюсь — самому полегчает, камень с души свалится… Нет в Прокопе никакой фальши, ничего неестественного. Прямодушный человек и живет просто. Не то что Карпо Лыштва. Вот уж чудак этот Лыштва! Меня, мол, не взяли в Конармию Буденного из-за веса: в молодости я весил шестьдесят три килограмма с граммами, а требовалось шестьдесят четыре… Иной до того добрешется, что начинает сам себе верить, и таких немало… А за что же тебя послали в штрафную роту? Рассказывай сказки, только не мне…
Мы с Лядовским держим одну лодку на двоих и невод саженей в двадцать — иной раз и порыбачим. Прокоп это дело до беспамятства любит. Для него природа — все, ну что тут скажешь?..
Отправились мы далеко, к той пристани на Складном острове, где задал стрекача Сидоров петух — помнишь, который потом одичал и долго жил в ветвях на деревьях. На этом Складном острове я когда-то (задолго до колхоза, о Прокопе тогда в Мокловодах и слыхом не слыхали) впервые увидел дочь попа Соню. Она как раз из Киева возвращалась, из гимназии. Батюшка был с гонором: ради такого торжества нанял дубровских музыкантов.
Никто из нас никогда не учил нот, поэтому все слушались скрипку, на которой играл дьячок. А я все время поглядывал на пассажиров, на пароход — он, чтобы пристать, поворачивал против течения. Ну и, конечно, я то и дело сбивался с такта, не успевал бить в барабан, чем очень сердил дьячка, нашего дирижера. Когда пароход приблизился боком к плавучему помосту, служившему пристанью, мы врезали что-то вроде «калинки-малинки». А когда поп шагнул навстречу выпорхнувшей на берег дочери и заключил ее в объятия, так что она вся спряталась в складках рясы, мы вслед за скрипкой дьячка перешли на «Выйду я на реченьку…».
