С этого дня Одессу стали бомбить регулярно. Уже на следующее утро, 23 июля, председателем областной комиссии по эвакуации было подписано распоряжение об эвакуации Оперного театра. 150 артистов с семьями в сопровождении трех подвод пешком двинулись в Николаев. Оттуда по железной дороге их отправили в Харьков, а затем — в Алма-Ату.
Тогда же, утром 22 июля, на судне «Новороссийск» на фронт были отправлены новобранцы из центрального района. Планировалось, что по прибытии в Херсон они будут направлены сразу на Южный фронт. Но уже через час после отплытия судно атаковала немецкая авиация. На бреющем полете самолеты сбивали верхушки мачт, с 20-метровой высоты сбрасывали бомбы. В неравной борьбе старшему краснофлотцу удалось из ручного пулемета сбить вражеский «юнкерс». «Новороссийск» благополучно пришвартовался в Очакове. И только тогда пассажиры корабля узнали, что в трюме в Херсон везли авиабомбы. Если бы корабль был взорван, в воздух взлетела бы половина Одессы… Тот рейс впоследствии получил название «огненного»…
Но и от морских мин, сброшенных на город, было очень много разрушений. Порт охраняли не только зенитчики кораблей Черноморского флота, но и береговые зенитные батареи.
Одна из таких мин упала на Греческую площадь, и несколько жилых домов были превращены в руины. Наутро прибыли пожарные, им стали помогать разбирать завалы жители близлежащих домов. Был слышен стук — это давали знать о себе заживо погребенные люди, которые пытались сообщить, что они еще живы. Только на вторые сутки их удалось спасти. Однако живыми остались не все…
А в середине июля в Одессе сбили первый фашистский самолет. Это было днем, и одесситы с интересом смотрели, как немецкий летчик спускается на парашюте. Добрые женщины принесли раненому воды и даже перевязали раны, пока не появился патруль.
Но так было только раз. Потом на город стали сбрасывать каждую ночь сотни бомб. И если бы одесситы увидели живого немца, то разорвали бы его на месте — слишком страшно стало в городе. Страх и неизвестность калечили сердца людей…
В саже, копоти, одетая в рваную форменную тужурку, Зина возвращалась с очередного дежурства. Ночь была страшной — вместе с пожарными, не прерываясь ни на миг, ее отряд разгребал на Нежинской руины жилого дома. Бомба попала в самую середину, и красивый трехэтажный дом превратился в груду камней…
Было около десяти утра. Солнце уже палило, нестерпимо хотелось пить. Только сейчас Крестовская увидела, что руки у нее нещадно ободраны о камни. Кое-как перевязав их, Зина и не думала прекращать работать. Самым страшным было извлекать из-под таких завалов окровавленные, расплющенные тела людей. Сердце ее превратилось в камень. Она понимала, что война будет смертельной. До последней капли крови.
Тяжело переставляя ноги, плелась Крестовская к своему дому.
— Зина! Подожди, пожалуйста! — Знакомый голос, раздавшийся у подъезда, ее не сразу остановил — все так же, на автомате, она двигалась, понимая только одно: она скоро окажется дома. И тут что-то знакомое, что-то из прошлой жизни. Зина остановилась. Виктор Барг. «Боже, как он постарел», — машинально отметила она про себя.
Выглядел он действительно откровенно плохо, но Зина больше не испытывала по этому поводу никакой радости. Ей было откровенно все равно.
— Я беспокоился о тебе, — голос Барга звучал тихо.
— Зачем? — Зина отвела глаза в сторону.
— Ты была на дежурстве, да? — Виктор как-то трусливо переминался с ноги на ногу, он явно чувствовал себя неуверенно. — А я, я все это время у думал о тебе…
— Витя, пожалуйста… — Зина нашла в себе силы встретить его взгляд, — я прошу, между нами все кончено… Не надо прошлого. Ничего не надо… Я люблю другого человека…
— Это неправда! — вспыхнул Барг.
— Правда, — тяжело вздохнула Зина.
— Я… понимаю. Прости… — он сник. Помолчал. Снова заговорил: — Я просто хотел узнать, как ты живешь…
— Живу. Как все. А что с тобой? — она подняла на него усталые красные глаза.
— Завод переоборудовали под выпуск снарядов. Теперь мы выпускаем вооружение для армии. Я живу один. Снял комнату на Коблевской. Коблевская, 43… Буду очень рад, если ты однажды зайдешь в гости. — Барг как будто по бумаге читал — все четко, без лишних слов.
— Я не зайду, — устало произнесла Зина, испытывая только мучительную скуку, ничего больше.
— Под городом идут бои. Немцы все ближе к городу, — волнуясь, начал Виктор.
— Я знаю. Я все знаю, — вздохнула Зина.
— Страшно будет, когда немцы войдут в Одессу. Они не любят евреев. А я ведь еврей…
Ей показалось, что все это Барг говорит сам себе, да и не в первый раз.
— Что? О чем ты говоришь? — переспросила она. — Что?
— Так, не бери в голову, — махнул он рукой. Помолчал. — Хочется думать, что немцы никогда не возьмут Одессу… Я… Хотел бы помочь тебе, если нужна помощь. Продукты, еще что-то… Ты скажи…
— У меня все есть.
— Ну… хорошо. Рад был тебя видеть. Будь счастлива! Ты этого заслуживаешь.
— Ты тоже.
Виктор пожал ей руку. Его ладонь была холодной и влажной. Затем, сутулясь, пошел прочь, измученной, усталой походкой. Несколько секунд Зина с горечью смотрела ему вслед…
