Встретив мой растерянный взгляд, Индис жестом пригласил пройтись, указывая на узкую дорожку, ведущую вглубь леса. По эльфийским меркам Сэльфел считался молодым водоемом, но витавшие вокруг него легенды были так стары, что отпугивали любопытных. Впрочем, именно поэтому Индис находил там пристанище. Он любил бывать у пруда один, особенно по вечерам, наблюдая, как горящий огнем диск солнца скрывается за горизонтом, а на смену ему по одной, словно стесняясь, на небесное полотно выходят звезды. Отражаясь в водной ряби, они будто танцевали, встречаясь с теми братьями и сестрами, соприкоснуться с которыми в небе им было не суждено.
Я медленно ступал по дорожке, вторя шагам друга и терпеливо ожидая, когда он соберется с мыслями, чтобы пояснить сказанное.
– Я тогда прожил всего шесть зим, – начал Индис. Мы остановились у беседки, сплетенной из ветвей вековых деревьев. – Твоя мать как раз была беременна тобой. Я всегда любил бывать здесь, а в жаркий день ледяные воды Сэльфела и вовсе казались единственным спасением, но, как ты знаешь, детей никогда не пускают сюда в темное время суток. Лунный свет едва достает до водной глади.
Эльф встал около одного из деревьев и, сложив руки на груди, прислонился к нему плечом. Я постарался разглядеть пруд за его спиной, но о границах воды оставалось лишь догадываться, доверяя бликам от слабого свечения звезд.
– Разумеется, я никого не послушал. Заявился сюда посреди ночи, – продолжил Индис. – И священные воды не простили мне этой ошибки.
По спине пробежал холодок, подгоняемый неприветливым осенним ветром. Я заметил, что держу челюсти крепко сжатыми, хоть и знал, что это не было концом истории, ведь Индис уже почти сотню лет сопровождал меня, куда бы я ни шел, раздражая напускным весельем и ребячеством.
– Азаани воскресила меня. Почувствовала, что со мной что-то не так, подняла всех. – Эльф провел по телу руками, словно в него осколками впивались болезненные воспоминания. Потянувшись к неприметному деревянному украшению, которое за годы дружбы я замечал лишь изредка, он вытащил его из-под рубашки. – Меня вытащил Эвлон. Мой кулон… он зацепился за рога Духа Леса, помог выбраться на поверхность. С тех пор я его не снимаю. Азаани воскресила меня, но потратила на это много сил, вероятно, пожертвовав частью своей жизни. Она предпочитает упускать этот момент в своих рассказах, но я понимаю, что такая магия не может пройти бесследно. Поэтому я знаю, что она спасла бы твою принцессу.
– Пожертвовав собой?
– Жизнь человека коротка относительно моей или азаани, поэтому, хоть мать и не стала бы воскрешать всех подряд, она могла бы помочь Ариадне без серьезных последствий.
– У нас случился неприятный разговор, – признался я, чувствуя себя ребенком, по глупости поссорившимся с матерью. – Сомневаюсь, что она пошла бы на такое ради меня.
– Ты бы знал, сколько неприятных разговоров было с ней у меня, – засмеялся Индис, вернувшись к своей обычной жизнерадостной манере.
Я вдруг подумал, как многого не знал о друге. Мы, казалось, болтали целыми днями, и все же я не мог вспомнить, чтобы он когда-либо делился чувствами или страхами, не говоря уже о случаях вроде того, о каком он только что поведал. Влюблялся ли он когда-нибудь? Его любимое блюдо? Я знал, что его любимый цвет – темно-синий, но не испытывал ли он приступов паники, когда ночами сидел у темно-синей копилки небесных слез, что могла бы пополниться слезами его матери? Я даже точно не знал, кем был его отец, так умело он обходил даже самые простые и важные темы.
Иногда казалось, будто я сотню лет жил, глядя на все со стороны, но не принимая ни в чем участия. Лишь теперь я понимал, какие сила и труд требовались, чтобы держать все сферы жизни в порядке и гармонии. Лишь теперь понимал, как важно все то, что я имел как бы безвозмездно, просто так, ничего ради этого не сделав. Как и все, понимал лишь тогда, когда стоял на пороге чего-то нового и неизвестного. Возможно, даже опасного.
После разговора с Индисом сон долго не шел в мои объятия. Кровать впервые в жизни казалась неудобной, и я думал о том, что предки моего народа спали на земле, в единении с ней, а мы напрасно переняли привычку людей устраиваться на деревянных каркасах с перинами, хоть из-за обладания материалами и имели на них большее право.
На что бы я ни пытался отвлечься, непрошеные мысли лезли в голову, бесцеремонно пробираясь через закрытые ставни и выбивая двери. Меня захлестывали то стыд, то трепет, то счастье, то тоска, и я не понимал, какие чувства истинны и логичны, а какие являлись порождением страха.
