Дядя вновь оборачивается к портретам, словно не может надолго отводить от них взгляда. Но кажется, что смотрит он на них не осуждающе, ни как на предмет «преступления» или чего-то запрещенного.. а будто бы изучающе. И чем он это делает, тем больше его измученные, полные горя глаза, озаряются тихим светом. И вот наконец (Лале вновь не может сказать точно, сколько времени так проходит), он проводит рукой по портрету Хасана. Затем касается лица сестры и нежно гладит его, точно имеет дело не с портретом, а вдруг увидел воскресших, близких сердцу и душе, родных людей.
– Мой мальчик Хасан.. – печально шепчет он – и ты, моя добрая прекрасная Айше. Как же я по вам скучаю.. Думал ли я, что когда-нибудь снова увижу ваши лица? Нет..
И когда он вновь оборачивается к Лале, его лицо сияет от счастья:
– Какой же это чудо, какой подарок!
Лале замирает, не веря своим ушам.
Султан не злится, он.. радуется? Радуется тому, что она написала эти портреты, несмотря на закон, о котором только что сам говорил? Будто бы прочтя ее мысли по глазам, султан стягивает понимающе кивает:
– Правила и законы, Лале, созданы такими, чтобы они работали для всех. Умному и доброму человеку не нужно столько запретов, как злому глупцу. Но законы для них одинаковы. В этом их сила. И их изъян.
Мурад II внимательно вглядывается в лицо племянницы:
– Гордыня и уподобление себя Всевышнему.. многие и правда впали бы в них, умей они писать такие портреты. Но ты? – он возмущенно хмурится, словно одна даже эта мысль недопустима – нет, Лале. Ты лишена и капли тщеславия, светлая ты моя девочка.. В одной притче говорится, что у Всевышнего нет рук, кроме наших. Я убежден, что именно Он творит твоими руками. Разве иначе были бы эти портреты такими?
Он обводит их рукой, словно Лале сама не помнит, как выглядит портреты, которые она писала:
– Ведь они показывают не только лица, но и души!
Султан решительно сверкает глазами:
– Да, законы для всех. Но на то и существуют судьи, чтобы разбирать каждый случай отдельно. И я, высший судья в этом государстве, решил, что ты не заслуживаешь наказания.
Сердце Лале останавливается на какой-то миг, перед глазами все плывёт, и она едва различимо бормочет, все еще не веря в то, что услышала:
– Благодарю.. благодарю, мой господин..
Совершенно избежать наказания? И не за один, а за целых три портрета? Она уже была готова распрощаться с жизнью. Да что скрывать, за эту вечность ожидания, пока султан не явился сюда – она уже трижды успела это сделать!
Но по лицу дяди Лале видит, что тот сказал еще не все. Потому, усердно стараясь привести себя в чувства и внимать каждому слову, она смотрит на падишаха.
– Но, девочка моя.. – говорит он, заметив, что она вновь готова внемлить его словам – я так же хочу кое о чем тебя попросить. Быть может, это станет моим спасением..
– Спасением? – изумляется Лале – о чем вы?
– Ты знаешь, моя милая – три моих сына: Ахмед, Алладин, Хасан – погибли, едва достигнув семнадцатилетия. Трагически ушла и твоя мать..
Но как она ушла? Что значит трагически? Что тогда случилось – может, султан как раз и откроет ей сейчас этот секрет?
Но нет:
– Последнее время со мной что-то происходит. Возможно, это болезнь.. но их образы все время у меня в голове, перед глазами – его голос становится совсем уж изнеможенным – следуют за мной, куда бы я ни пошел, чем бы ни занимался. Это моя кара, мое мучение. Бедняга Ширвани лечит меня своими отварами, но с каждым днем все только хуже.
Лале искренне жаль султана Мурада. Она помнит, каким дядя сидел в библиотеке, когда вокруг него крутился лекарь, а он отказывался от его лекарств. Какого это, когда мертвые не желают отпускать и проникают в мир живых, пусть даже не имея телесной оболочки?
Может, это даже хуже? Ведь телесную оболочку можно заточить, а призрачные образы, ютящиеся в самой голове, запереть под замок никак не выйдет.
Но вот он вздыхает, и голос его становится немного расслабленнее:
– Однако сейчас, когда я увидел изображение Хасана и Айше и смог с ними поговорить.. Я почувствовал облегчение. Словно, перенесенные на полотно, их образы покинули, наконец, мою голову.
Он вперивает в племянницу грустный взгляд:
– Поэтому я прошу тебя написать портреты двух других моих сыновей. Если они выйдут такими же живыми, если я смогу попросить у них прощения.. Быть может, тогда видения и муки совести наконец оставят меня.
Просить прощения? Но за что? Насколько Лале знает, двух предыдущих его сыновей постигло такое же несчастье. Несчастный случай, как и с Хасаном – где никто не виноват, включая его самого. За что же тогда его терзают муки совести?
Видя, что султан ждет ответа, Лале поспешно опускает голову:
– Мой господин, я с великим удовольствием написала бы обоих шехзаде. Но, боюсь, недостаточно хорошо их помню. Когда погиб Алладин, мне было десять, когда Ахмед – и вовсе всего пять лет. Их лица вспоминаются очень туманно..
– Однако – резонно замечает султан – когда умерла твоя мать, тебе было всего пять. А ты изобразила ее совершенно точно.
Лале теряется.
