И держит, и не отталкивает. Как так?
– Сказала бы, что пьяная. Зачем приехала? – Спрашивает четко в губы. Я даже не знаю, дыхание его чувствую или прикосновения.
– Я могу быть пьяная. В пятницу. Вечером. – Говорю так много, чтобы больше шевелить губами. Чувствовать на себе его дыхание очень приятно. А ему?
– Ночью.
– Ночью, да…
– Можешь. Только зачем мне пьяная ты на работе, Юля? – Колкость ранит, но сейчас далеко не так, как могла бы. Я чувствую себя уверенно. Мне кажется, хотел бы – сто раз отступил, а так…
Давлю затылком на стену. Взгляд ловлю.
– Потому что вы меня сюда позвали, – перекладываю ответственность. Он принимает.
– Позвал. – Повторяет, спуская плотный взгляд к губам. Их печет. Хочу большего.
Чувствую, как большой палец с нажимом ведет по бедренной косточке. Чуть ниже. Это так интимно, что между ног простреливает.
Дыхание сбивается.
Я по-глупому ни о чем не думаю сейчас и хочу всего. А он думает.
Что именно взвешивает – не знаю. Мне известен только результат.
Мужское лицо, качнувшись вперед, касается моего. Губы мажут по скуле. Я издаю непонятный разочарованный звук.
Дальше же Тарнавский отталкивается от стены и снимает руку с моего бедра.
Я полупьяно слежу, как разворачивается, сжимает-разжимает кулак и отходит. Уже от своего стола оглядывается и по-холодному отчужденно кивает на дверь.
– Спать едь, помощница. Если пьяная – так и говори в следующий раз. Мне помощь нужна, а не проверять еще и после тебя.
Замечание жестоко опускает с небес на землю. Поправляю бретельку, киваю.
Разворачиваюсь и иду к двери, не оглядываясь.
В спину летит вроде как примирительное:
– Такси тебе закажу. Адрес скажи.
– Я сама. В состоянии. – Но щедрое предложение я не принимаю.
Глава 17
Юля
Выходные идут по одному месту.
В голове сумбур, а еще она полтора дня безбожно трещит.
Стыдно от мысли, что Тарнавский не так уж неправ: может быть я была пьянее, чем самой казалось. О том, как он перепроверял мое «творчество», все это время стараюсь не думать.
Как и о том, что произошло в кабинете с его позиции.
С моей… Оборвавшаяся магия, после которой осталось сожаление, обида, неловкость.
Он не вышел проводить до машины. Не спросил, добралась бы.
Я понимала, что ждать подобного – слишком самонадеянно, но и совсем отмахнуться не могу.
Зато я убедилась, что вокруг меня не сплошь слепцы. Очевидно, между нами с судьей Тарнавским химия. Но для него это — мелочь. Для меня — проклятье.
К сожалению, в отличие от забывшего обо мне Тарнавского, Смолин не забыл. Той же ночью пришлось отчитаться в переписке, что очередная операция провалена.
Недовольство «куратора» разбилось о мое перевозбуждение. Я сказала, что Тарнавский отправил меня, потому что была пьяная. Получила свое:
Или что?
Напрямую мне еще не озвучили.
В понедельник я пришла на работу ровно к девяти. Волновалась, конечно. Понятия не имела, когда придет мой судья и как будет себя вести.
В итоге задрожала еще на знакомых шагах в коридоре. Дернутой вниз ручке. Он стремительно ворвался в пространство, которое я по-глупости считаю своим. Стряхнул зонт (на улице зарядил нехилый дождь), мазнул тяжелым взглядом.
Я получила свое:
– Доброе утро, Юля.
И, как бы, всё.
Уткнулась в экран, промямлила:
– Доброе, Вячеслав Евгеньевич. У вас сегодня три заседания…
– Я в курсе. – Перебил. Встретились взглядами. Я свой отвела. Он – нет.
Не хотела, чтобы читал обиду, а она прямо-таки пробилась.
Губы жгло. Кожу тоже.
Прикосновения впечатались невидимыми татуировками. Я терла их, терла, но смысл?
– Стороны обзвони. Переноси на следующую неделю. Времени сегодня нет.
У меня сердце ускорилось. Формально так делать нельзя: для переноса рассмотрения должны быть основания, но… По хмурому взгляду прочитала, что этот момент лучше не уточнять.
– Кого не устраивает – могут подать ходатайство о рассмотрении без присутствия сторон.
Я покивала, Тарнавский, дав распоряжения, ушел к себе к бесконечным томам материалов. С помощью я, конечно же, не лезла.
Весь день – на иголках. В ожидании, когда снова ворвется в мой маленький хрупкий мир.
Сходила к Марку. Обзвонила стороны. Трижды замерев следила, как смерч имени Тарнавского проносится мимо.
Сжатые губы, рваные движения и абсолютное игнорирование – более чем понятные маркеры, что лезть не надо.
И вроде бы ура: я добилась того, о чем мечтала, полный игнор не позволит исполнять задания Смолина, но на душе как-то… Не очень.
Пол дня потрачено не на работу, а на загадочно-дурацкую переписку с Лизой. Она без остановки рассказывает мне, что было после того, как я уехала. Миллион раз спрашивает, когда мы встретимся в следующий раз. Уточняет, до скольки работаю сегодня. Я кое-как отвечаю, но встречаться не хочу. Искренне тоже ничем не делюсь.
На вопрос, оценил ли судья мой внешний вид в пятницу, закатываю глаза.
Оценил. Тоже, наверное, как и водитель такси, посчитал пьяненькой шлюшкой. Не воспользовался. Отправил отсыпаться.
Это благородно.
