«И откуда у него такая упругость берется? — недоумевал Медведяка, — я бы на его месте сейчас залег на диван и спал».
— Ничего, господин генерал, — проговорил Николай Васильевич, взял красный карандаш и обвел на карте город Могилев, потом решительно перечеркнул этот круг крест-накрест, — я не стану с вами церемониться.
Он сидел за столом насупившись. Вид у него был неприступный, решительный, но в голове его теснились думы тревожные: а вдруг Духонин добровольно не уйдет с поста? Его понять можно: привык сам отдавать приказания, а тут какой-то безвестный прапорщик смеет… Николай Васильевич представил себя на месте генерала… Нет, не хотел бы он быть на его месте!
«Итак, в распоряжении ставки, — размышлял первый советский главковерх, — четыре ударных батальона. Это — в Могилеве. Пятый — в Жлобине. Батальон Первой Финляндской стрелковой дивизии. Общая численность — две-три тысячи штыков, полсотни пулеметов… А что имеем мы? Сводный отряд моряков-балтийцев, два эшелона Литовского полка, еще отряд под командой Сахарова плюс передовой разведывательный отряд. Двинуты части в обход Могилева с юга на Гомель и Бобруйск. С запада на Оршу идет Минский революционный полк и блиндированный поезд. Таким образом Могилев берется нами в клещи с севера, запада и юга. Только на Смоленск и Брянск может ускользнуть Духонин, но и там его должны перехватить революционные отряды…»
Так думал Николай Васильевич. Медведяка думал о другом, о том, например, как нелегко сейчас тридцатидвухлетнему верховному. Тут, понимаешь, отвечаешь за одну винтовку, и то сколько забот, а у человека на плечах огромная ответственность за все революционное дело. Обняв винтовку, Медведяка поглядывал на главковерха, размышлял тревожно: «А ну как все генералы объединятся? Большая беда может настигнуть и главковерха и меня, Ивана Ситного». Впрочем, под мерное покачивание вагона он вскоре задремал.
Между тем Духонин действовал. Он принял решение: ставку сохранить в своих руках, а новоявленного главковерха сместить. Он разослал приказ по армии: «На станциях Орша и Шклов поезд с прапорщиком Крыленко будет встречен представителями командования и общеармейского комитета, которые предложат Крыленко вернуться назад или отправиться в Могилев одному, оставив на месте вооруженный конвой». Выполняя приказ ставки, начальник Первой Финляндской стрелковой дивизии отдал приказ команде саперов взорвать мост на участке между Оршей и Шкловом.
Стылая вода, тяжелая, похожая на глицерин своей тягучей упругостью, вздувалась под железнодорожным мостом, хлестала холодными ладонями по каменным лодыжкам быков и уносилась в ночь. Иногда из глубины вдруг выныривал разбитый патронный ящик, ударялся о камень быка и тотчас исчезал, заглоченный бурлящим водоворотом.
Сапер Мездра лежал, распростершись на каменистой насыпи, и вслушивался в ночь. Ему было жарко — вспотел роскошный чуб, хотя пальцы рук коченели. Где-то в этой глухой ночи мчится эшелон прапорщика Крыленко, который приказано было пустить под откос или в крайнем случае остановить перед разрушенным взрывом мостом. Мездра, худосочный блондин с запавшими глазами, не зря был выделен для этой цели командиром отряда саперов, который во исполнение приказа начальника дивизии двинул свою команду к мосту, что корячился где-то между Оршей и Шкловом. Умный и ярый враг рассчитал все. Революционное брожение среди своих солдат он до последнего времени сдерживал крутыми карательными мерами, а получив приказ, втайне от саперов отобрал группу из солдат, подобных Мездре, тугоумному, но отчаянно храброму. Им-то он и поручил взрыв моста. Пока, мол, неблагонадежные митингуют — дело будет сделано, поди потом разберись, кто взорвал мост.
Ни о чем таком Мездра даже не подозревал. Раньше всех, как ему было сказано, он добрался до железнодорожного полотна, подготовил все для подрыва моста и теперь ждал, готовый в любой момент подать сигнал. Мездра дышал на коченеющие руки и представлял себе, как шарахнет в небо безмолвное пламя, скосится платформа моста, вздыбится — и полетят во все стороны шпалы. Через мгновение в уши ворвется грохот и скрежет раздираемого железа и камня. И — все. А потом перед строем ему приколют на грудь Георгиевский крест. Он успел даже представить себе, как заявится в свою деревню георгиевским кавалером и ослепит всех солдаток.
Он так размечтался, что не услышал, как подполз к нему Семен Гужевой — жилистый угрюмый сибиряк, а когда услышал — было поздно: тот сгреб его поперек туловища и, чуть приподняв, шарахнул с откоса так, что Мездре послышался стук собственных костей. Однако он тут же вскочил, кинулся к Семену, но был мгновенно сбит дюжим сапером.
— Нишкни, стерва! — Штык с хрустом вошел между ребер. Перед глазами несостоявшегося георгиевского кавалера мелькнули зеленые звезды…
— Вынимай, ребята, заряд, эта гнида чуть было мост не подорвала! — крикнул Гужевой.
И тотчас ожила ночь. Кто-то пожалел Мездру, дескать, жестоко обошлись, хотя и сволочь он, конечно, а все же надо было не лишать жизни, а скрутить.
