Настроение царит хреновое, и даже спустя полбутылки оно не особо улучшается. Мишель начала пересказывать какую-то бестолковую историю из книжного кружка, куда она ходит с другими обеспеченными женщинами района. Для матери-одиночки, годами таскавшей сына из города в город, она неплохо так вписалась в сообщество Гринвича. Хотя, скорее всего, эти ее новые «подруги» только в лицо ей улыбаются, а после собраний кружка за глаза называют ее вертихвосткой, которая с Дэвидом только ради денег. Богатые леди такие предсказуемые.
– Мы уже несколько недель обсуждаем этот роман, который всем единогласно не понравился, – говорит она, едва сдерживая смех. – Напиваемся вина и разносим его в пух и прах.
Мой бокал загадочным образом опустел. Но, когда я тянусь за бутылкой, Дэвид отодвигает ее подальше. Ну и пусть – Эр Джей к своему не притронулся, так что я провожу операцию по захвату его бокала. От папы это не укрывается, и он хмурится, глядя на меня. Я это игнорирую.
– И тут наконец кто-то замечает, что Шелби за весь вечер не сказала ни слова. Ну тут Клэр, потому что это Клэр, расплескивая красное вино повсюду и только чудом не попадая на турецкий ковер, про который говорит круглосуточно, берет и прямо кидает – не знаю, что это было, карамелька может? – в Шелби и спрашивает, чего это она молчит.
– Шелби вдруг становится красной, как клубника, и с выражением полного ужаса, которое даже меня, честно говоря, испугало, зажимает руками рот. Я, знаете ли, стюардессой прилично проработала, я знаю этот вид, так что я отъехала на кресле подальше – и тут у нее сквозь пальцы во все стороны брызжет ярко зеленая жижа. Шелби, понимаете ли, целую неделю сидела на какой-то очищающей диете, только и пила, что капустный сок по четыре раза в день. Пока он весь из нее не вышел. И вот Клэр уже сидит, пьяная, на коленях и рыдает, потому что ее турецкий ковер безвозвратно испорчен.
Эр Джей фыркает.
– Шелби мне вчера вечером прислала скрин чека за химчистку, который Клэр ей выставила. Пять тысяч долларов. – Мишель широко распахивает глаза. – Вы можете себе представить, чтобы почистить какой-то там коврик было так дорого?
– Вы бы видели, во что бате Лоусона обошлась его последняя вечеринка в Хэмптонс, – услужливо поддакиваю я. – Одну только сперму из бассейна откачать стоило около двух тысяч.
– Фенн, – рычит папа.
Эр Джей ржет в салфетку.
– Чувак, – булькает он.
– А что? – невинно хлопаю глазами я.
Одобряю, что Мишель, судя по всему, тоже с трудом сдерживает смех. По крайней мере, мачеха не обделена чувством юмора.
Папа прокашливается.
– Фенн, расскажешь, как дела с футболом?
Пихаю Эр Джея локтем.
– Хочешь прикол? Эй, пап, что такое «положение вне игры»?
– Фенн. – Отец угрожающе хмурится.
– Что? Я в футбол играю с шести лет. Ты же наверняка много чего запомнил со всех игр, на которые приходил за это время.
– Фенн, – бормочет Эр Джей, явно устав от моих проделок. – Прекрати.
– Хотя стой. – Снова вижу дно бокала и протягиваю его Мишель. – Вы не будете так добры?
– Мне кажется, тебе уже хватит, – говорит папа, касаясь ее руки прежде, чем она успевает мне налить.
– Скучный. – Снова смотрю на Мишель. – Так вот, знаете, сколько раз за эти двенадцать лет он видел, как я играю? Попробуйте угадать. Вместе посмеемся.
– Хватит, Феннели. – Папа утирает рот и швыряет салфетку на стол с такой силой, что бокалы вздрагивают.
– Ой, – вдруг светлеет Мишель так, словно только что решила проблемы мирового голода. – Милый, прогуляться не хочешь?
Эр Джей уже встает.
– Отличная идея.
Мать с сыном практически сразу бегут к выходу, и я не могу их в этом винить. Если бы мне хватило мозгов, я бы выпрыгнул из машины по дороге сюда.
– Доволен? – ворчливо спрашивает отец с того конца стола.
Я равнодушно пожимаю плечами.
– Предупреждал же, что это плохая идея.
– Напился и позоришься.
– Я в здравом уме. И мы оба знаем, что тебя сейчас волнует только твоя репутация.
Папа качает головой, и его глаза становятся несчастными.
– Ну хорошо, Фенн. Ты ясно дал понять, что не собираешься давать нашей новой семье шанс.
У меня была семья. Она умерла. А он залез в ракушку и отвернулся от меня на целых семь лет.
Отодвинув тарелку, он облокачивается о стол.
– Мы можем поговорить о том, что тебя беспокоит? Мишель говорит, ты сказал Эр Джею, будто я о тебе не забочусь.
– Нет. Я сказал, что тебе абсолютно насрать на меня, и это не изменится, даже если тебе бы заплатили.
Кажется, он ошарашен тем, что я говорю это вслух, а уж тем более ему в лицо. Сам виноват. Головой надо было думать, прежде чем оставлять сына в компании полбутылки дешевого шампанского, а потом пытаться открыть чемодан с семейной травмой.
– Да как ты вообще можешь так думать? – Его лицо становится еще более натянутым. – Ты же мой сын. С того дня, как ты родился, меня вообще больше ничего не волновало.
– Вау. Чувак. Я впечатлен, что ты это произнес, не заржав.
– Как еще я могу убедить тебя в обратном? Я же здесь, разве нет?
