Предатель полностью

— Разум? Нет. Но у неё есть воля, цель. Разгадка этой цели была делом всей моей жизни, и я знаю, что наверняка уйду с этой земли, так и не поняв её полностью.

Он замолчал и опустил руку, чтобы загрести ладонью почву.

— Ты спрашивал о причинах моего страха, — продолжил он, растирая крупными пальцами рыхлую землю в мелкую пыль. — Они здесь, в самой сути этого места. Смотришь на него и видишь только смерть, великое вымирание, которое охватило когда-то эту землю. Но то, что умирает, не всегда покидает эту реальность. Иногда оно задерживается. Чаще всего в потаённых трещинах мира, которые мы мельком замечаем во снах или в бреду. Но в таком месте, как это, жалкие остатки жизни всё ещё цепляются за существование и не всегда скрыты.

— Призраки? — спросил я, и с моих губ слетел слабый смешок. По хмурому виду Эйтлиша я понял, что этого альбермайнского слова он не знал. — Духи мёртвых, — объяснил я. — Ты веришь, что этот лес населён привидениями.

— Нет, я верю, что он проклят. И чтобы получить каменное перо, тебе придётся носить это проклятье. — Он открыл ладонь, дав измельчённой почве упасть. — У меня нет привязанности к тебе, Элвин Писарь. Но знай, по крайней мере, мне тебя жалко.

После этого он больше ничего не сказал, а я не чувствовал желания и дальше задавать вопросы. То ли от скуки, то ли от простой усталости Джалайна уснула во время нашего разговора. Я натянул ей на голову капюшон её плаща и присел рядом с ней, ища тепла и сна, который, как я знал, не придёт.

Моё предсказание оказалось удручающе точным, поскольку я пережил ночь нервного возбуждения, которое лишь немного смягчила теплота Джалайны. Наконец, ближе к рассвету, от изнеможения я впал в бессмысленное оцепенение, но вскоре меня разбудил грубый приказ Эйтлиша вставать. Большую часть дня я плёлся в хвосте нашего отряда, с затуманенной от усталости головой, и лишь смутно осознавал, как постепенно меняется местность.

После полудня я, наконец, заметил, что деревья становятся тоньше. Теперь мы проходили по широким полянам. Землю усеивали большие валуны странной формы. За сотни лет ветра́ сгладили их, превратив в абстракции, но там, где они соприкасались с землёй, я заметил в их форме закономерность.

— Это работа каменщика, — сказал я во время полуденного отдыха. Присев рядом с одним из валунов, я соскрёб почву у его подножия, обнажив твёрдый край, который мог быть только результатом работы умелых рук. Глубже край становился неровным, а камень покрылся паутиной трещин. — Как будто его раскололи. — Я оглянулся по сторонам на многочисленные валуны, усеивавшие пейзаж. — Что-то очень большое упало здесь давным-давно.

— Не упало, — сказал Эйтлишь. — Взорвалось. И целый город вмиг превратился в булыжник.

— Землетрясение? — задалась вопросом Джалайна. — Или извержение огненной горы?

— Нет. — Наш проводник, настороженный, очевидно, не меньше, чем прошлой ночью, повернулся и возобновил свой марш, ссутулив плечи и постоянно стреляя глазами по сторонам.

Джалайна, которая шла возле меня, пробормотала, тоже заметив это:

— Он испуган. Мне это не нравится.

— Он говорит, что эта земля населена призраками. — Я сказал это с нарочитой легкомысленностью, которая никак не развеяла страхи Джалайны.

— Призраками кого? — спросила она гораздо более встревоженно.

— Он не сказал. Но, с учётом того, что мы идём, видимо, по останкам целого города, рискну предположить, что если какие-то заблудшие души всё ещё и слоняются здесь, то это бывшие жители. Если они действительно решат появиться, то, надеюсь, будут более откровенны, чем он.

— Это не смешно. — Она ткнула локтем мне по руке и бросила настороженный взгляд на окружавшие нас редкие, мёртвые земли. — В этом месте… мне не по себе. Нечто подобное мне уже приходилось испытывать раньше. Если посетить достаточное количество святилищ, то уже начинаешь такое чуять. Большинство из них — просто старые здания, набитые старыми костями. Но есть такие, где страдания мученика остаются, словно дурной запах. Мы в таких местах никогда надолго не задерживались.

Со своей стороны, я чувствовал лишь стойкое беспокойство, усугубляемое неопределённостью нашей конечной цели. И только когда мы остановились на ночь, я начал понимать беспокойство Джалайны. К вечеру постепенно стал появляться уклон вверх, последние окаменелые деревья остались позади, и мы проходили через всё более густой лабиринт выветренных булыжников. Останки разрушенного города здесь выглядели более узнаваемыми — близкое расположение друг к другу защищало их от постоянного разрушения стихией. Когда мы разбили лагерь с подветренной стороны особенно большого куска камня, я обнаружил блёклый, но различимый рельеф, вырезанный на поверхности. Фигуры были расплывчатыми, но все же явно человеческими. Там тоже виднелись надписи, но настолько выветренные, что невозможно было сказать, насколько они напоминали каэритскую письменность.