Отдав флешку, я выхожу из офиса, ловлю первый же порыв холодного осеннего воздуха и задерживаю дыхание. Кажется, впервые за долгое время мне есть, чем дышать. Не этим удушающим воздухом лжи, не тяжёлым ядом предательства, а чем-то свежим. Глотком реальности. Он холодный и резкий, как пощёчина. Но я принимаю его, вдыхаю глубже, давая морозному воздуху обжечь лёгкие, чувствуя, как он пробирается внутрь, но не приносит облегчения. Просто наполняет пустоту. Ту, в которой я сейчас живу.
Я могла бы поехать обратно в хостел, спрятаться в комнате, закрыться, натянуть на голову одеяло и попытаться представить, что всего этого никогда не было. Что я просто переживаю сложный этап, что всё как-нибудь рассосётся, как бывало раньше. Артём всегда говорил, что я слишком бурно реагирую, что проблемы решаются сами собой, если не суетиться. Я верила. Ждала. Терпела. Но больше не хочу. Я сбежала из клетки не для того, чтобы снова прятаться.
До парка всего несколько кварталов. Я иду пешком, позволяя своим мыслям плыть медленным, тяжёлым потоком. Всё внутри меня сжалось в пружину, но я не могу сейчас разбираться в своих эмоциях. Слишком много их, слишком густая эта смесь — злость, разочарование, боль, пустота. Они бурлят, сменяют друг друга, превращаются в ком в горле, который я даже не пытаюсь сглотнуть. Внутри что-то ноет, как будто меня ударили в солнечное сплетение и забыли сказать, что можно вдохнуть. Я сделала шаг в пропасть. Назад дороги нет.
Сергеев теперь знает. Кто я и зачем пришла. Я видела в его глазах — он сразу понял, что я не просто обиженная жена, а человек, которому больше нечего терять. Игорь смотрел на меня, изучая, оценивая, будто решая, можно ли доверять тому, кто уже перестал бояться. Но даже зная всё это, он согласился выслушать. А потом взял и предложил место своей помощницы, которая вот-вот должна была уйти в декрет. Естественно, временно и при условии испытательного срока.
Но что меня удивляет, так это то, как он спокойно говорил со мной. Не торопясь, без лишних эмоций, будто перед ним не сломленная женщина, а просто человек, который хочет работать. В его голосе не было ни сочувствия, ни снисходительности. Только интерес. Это даже было странно.
Я привыкла к другим реакциям. Артём, когда чувствовал, что я в уязвимом положении, делал голос мягче, смотрел с притворной теплотой, говорил, что всё решится, что не стоит так остро воспринимать мир, что он о нас позаботится…
Ага, сто раз. Как он обо мне «позаботился»? Запер в доме, сделал зависимой, не дал ни работы, ни семьи. Превратил в нечто удобное, послушное, бессловесное. И при этом он никогда не бил, не кричал и даже не угрожал. Просто вырезал из моей жизни всё, что могло сделать меня свободной. Медленно. Осторожно.
Я жила в этом доме десять лет. Потеряла друзей. Отказалась от семьи. Забросила мечты о высшем образовании на дальнюю полку, потому что он сказал, что учеба мне больше не нужна. Я думала, что это любовь. А потом этот ребенок…
Не выдерживаю. Останавливаюсь прямо посреди улицы, вцепившись пальцами в воротник пальто, чувствуя, как всё тело сковывает ледяным приступом боли. Мое представление о счастливой семье, которую я когда-нибудь могла иметь, бесповоротно разбито вдребезги…
Закрываю глаза. Вдох-выдох. Ладно, я уже сделала шаг в пропасть. Назад дороги нет.
Парк встречает меня тишиной. Людей здесь немного — поздняя осень, влажная, холодная, уже почти зимняя. Деревья стоят голыми, их чёрные ветви тянутся к серому небу, как костлявые пальцы. Листья облетают, шурша под ногами сухим жёлтым ковром. В воздухе стоит терпкий запах сырости и дыма — где-то неподалёку дворники жгут листву, чтобы не забивала канализацию.
Подхожу к ближайшей лавке, провожу пальцами по холодной деревянной спинке. Какой же я была дурой. Еще и слепой! Ведь, правда, думала, что если буду хорошей женой, то Артём никогда не уйдёт. Что если стану для него идеальной, то он всегда будет любить меня. Мне казалось, что семья — это когда ты жертвуешь собой ради другого. Но нет. Потому что в итоге оказалось, что жертвовала собой только я.
Больше нет смысла об этом думать и сожалеть. Я смотрю на мокрый асфальт, на своё отражение в луже. Мне нужен дальнейший план действий. Я должна разрушить его жизнь, заставить его лично признать свою ошибку, ползать у моих ног. Не для того, чтобы доказать что-то Артёму, вернуть его или отомстить его любовнице. А чтобы вернуть себе «себя». Чтобы он больше никогда не думал, что может меня контролировать. Чтобы ни у него, ни у кого-то другого не было власти надо мной.
Уже собираюсь отправиться в сторону своего временного пристанища, когда до меня доносится детский смех. Пронзительный, искренний, наполненный чистым, ничем не замутнённым счастьем. Он накрывает меня волной, и я невольно поднимаю голову. В дальнем углу парка, за мокрыми, покрытыми налётом ржавчины горками и качелями, на детской площадке резвятся дети. Мальчик с пышными кудрями гонится за девочкой в красной куртке, та визжит, смеётся, и этот звук так чист, так жив, что мне становится больно.