Домой тащусь на такси, ноги заплетаются, ключ в замке не поворачивается, и я пинаю дверь, пока она не сдаётся. Квартира — помойка: пустые бутылки валяются повсюду, тарелки с засохшей едой громоздятся в раковине, вонь от мусора висит в воздухе, как напоминание, что я уже месяц, а может, больше, ничего не убирал. Падаю на диван, зажигаю сигарету, дым щиплет глаза, но я затягиваюсь глубже, до боли в груди. Стук в дверь — громкий, настырный, как молоток по башке. Тушу сигарету о подлокотник, оставляя чёрный след, и плетусь открывать, ругаясь вслух.
Мама стоит на пороге, лицо красное, глаза блестят от злости и слёз. Она вваливается внутрь, не дожидаясь, пока я её впущу.
— Ты что же творишь с собой, Артём? — голос её дрожит, но она выпрямляется, сжимает кулаки, оглядывая бардак. — Я выяснила, где Настя живёт. Ездила к ней, пыталась вразумить эту тварь, а ты… Посмотри на себя! — продолжает она, и слова её врезаются в меня, как пули.
— Ты была у нееё? — перебиваю я, и голос срывается в крик, ярость вспыхивает, горячая, слепая. — Ты что, мать, совсем спятила? Зачем ты туда попёрлась? — ору я, и шагаю к ней, кулаки сжаты, пальцы хрустят от напряжения.
— Я хотела, чтобы она одумалась, чтобы вы… — начинает она, но я не даю ей договорить.
— Да мне насрать, что ты хотела! — кричу я, и кулак бьёт по стене, штукатурка сыплется на пол, рука ноет. — Это из-за тебя всё! Вечно ты все портишь! Сначала цеплялась к ней по любому поводу, а теперь хочешь, чтобы она нормально реагировала! Ты делаешь только хуже! Вали отсюда, видеть тебя не хочу! — ору я, и толкаю её к двери, не сильно, но она отступает, спотыкается.
— Ты сам себя губишь, сын, — говорит мама тихо, почти шепчет, и уходит, хлопнув дверью так, что стекло в раме звенит.
Я стою, тяжело дышу, злость кипит, но под ней — пустота, чёрная, вязкая.
Она ездила к Насте. Эта мысль жрёт меня изнутри. Я скучаю по этой суке, по её голосу, по её запаху, хотя и ненавижу её всей душой.
На следующий день я на работе — голова трещит, будто её раскололи пополам, руки дрожат, кофе горчит и не спасает. Сижу в кабинете, пялюсь в бумаги, но вижу только её лицо — Настю, чёрт бы её побрал.
Телефон пиликает, короткий звук режет тишину кабинета, и я вздрагиваю, пальцы сжимаются на пачке сигарет, что лежит передо мной. Уведомление от госприложения.
Беру телефон, треснувший экран мутно светится, и я тыкаю в него, руки дрожат, липкие от пота. Открываю — «Заявление о расторжении брака». Настя подала. Дата свежая, вчерашняя, всё чётко, без единой ошибки.
Дыхание рвётся из груди, короткими рывками, и ярость накатывает, горячая, удушающая, как пар в перегретой бане. Это из-за матери. Она поехала к ней, растревожила эту змею, суку, и Настя решила меня добить.
— Блять! — вырывается у меня, голос хрипит, и я швыряю пачку сигарет в стену, они разлетаются, белые палочки падают на пол, как кости.
Часто дышу, грудь ходуном ходит, и я хватаю телефон снова, пальцы скользят, но я набираю сообщение Эльвире: «Настя подала на развод, сделай что-нибудь».
Она обещала подстраховать, если дойдёт до такого дерьма.
Приходят её вопросы — «Когда подала? Что в заявлении?» — и я отвечаю, тыкая в экран, пока буквы не плывут перед глазами.
Откидываюсь в кресло, падаю в него, как мешок, и тру лицо руками. Всё достало. Ненавижу, когда жизнь вываливается из рук, как мокрый песок. Сотрудники бегут из фирмы, как крысы с корабля — половина уволилась за неделю. Не то чтобы они незаменимые, но это бесит, каждый их уход — как плевок мне в лицо.
Спустя полчаса дверь кабинета распахивается без стука, резко, и я вздрагиваю, голова гудит от вчерашнего виски. Входит Эльвира — волосы стянуты в тугой хвост, лицо холодное, глаза пустые, как у рыбы на прилавке. Она кидает папку на стол, звук бьёт по нервам, громкий, как выстрел, и я морщусь, сжимаю виски пальцами.
— Что за хрень? — рычу я, но голос слабый, сиплый, и я это слышу, ненавижу себя за это. — Могла бы написать, а не переться сюда, — смотрю на неё, глаза щурятся от света лампы.
— У твоей Настеньки губа не дура, — бросает она, и слова её режут, ровные, безжалостные, как скальпель. — Её новый хахаль, Сергеев, подключил связи. Ускорил всё, подстраховался. У них юрист — зверь, против него у меня нет шансов, — продолжает она, и смотрит на меня сверху вниз, как на мусор, что пора вымести из угла.
— Ты обещала помочь! — кричу я, вскакиваю, кресло падает с грохотом на пол, и я не поднимаю его. — Ты юрист, делай что-нибудь! Подключи связи, любовничка своего, отца, мать твою, кого угодно! — голос срывается, хрипит, и я бью кулаком по столу, папка подпрыгивает, листы разлетаются, шуршат, падая на пол.
— Может, мне ещё президенту написать? — отвечает она, и в голосе её сарказм, холодный, острый. — Тёмка, мы, конечно, друзья, но я в это дерьмо не полезу. Мне карьера важнее, чем твои разборки, — продолжает она, и глаза её сужаются, как будто она прикидывает, сколько я ещё протяну.