Вечер опускается тихо, за окном темнеет, и свет фонарей пробивается сквозь шторы, ложится полосами на пол. Я дома, сижу на диване, ноги поджаты, телефон лежит в руках, тёплый от долгого сжатия. Тишина давит, и мысли — о юристе, о бумагах, о том, что я всё ещё не знаю, чего хочу, — крутятся в голове, как заевшая пластинка.
Пальцы сами находят номер Ани, и я звоню, не думая, не взвешивая, просто потому что мне нужно выговориться, выплеснуть этот ком из груди. Она отвечает почти сразу, голос её тёплый, чуть усталый, и на фоне слышен детский гомон — высокий смех, топот ног, обрывки спора о том, чья очередь мыть посуду.
— Насть, ты как? — спрашивает она, и я слышу, как она отходит от этого шума, шаги гулко звучат, потом хлопает дверь, и голоса приглушаются.
— Не знаю, — отзываюсь я, и голос дрожит, выдаёт всё, что я пытаюсь спрятать за этим коротким словом. — Встретилась с юристом сегодня. Развод… Игорь помогает, но я запуталась, Ань. Хочу, чтобы Артём страдал, чтобы рухнул, но я так устала от этого, — продолжаю я, и слова падают, тяжёлые, честные, как камни, что я таскаю в себе слишком долго.
Она молчит секунду, и я слышу, как она вздыхает, тихо, почти неслышно, будто собирается с мыслями.
— Никогда бы не подумала, что он такой мудак, — говорит она наконец, и голос её становится твёрже, с лёгкой хрипотцой, как будто она сдерживает раздражение. — Помню, как мы в универе в столовой пересеклись. Я с тобой сидела, хотела познакомиться с ним нормально, а он… Он даже не глянул на меня, только на тебя пялился, как будто я пустое место. Я ещё подумала — ну, ладно, влюблённый, бывает, внимания другим не хватает. А он, оказывается, просто эгоист до мозга костей, — продолжает она, и я слышу в её голосе смесь удивления и презрения, что цепляется за меня, как заноза. — У меня трое детей, муж, дом полная чаша, и я знаю, как это — жить с человеком, который тебя видит, который рядом, когда ты падаешь. А Артём… Он тебя никогда не видел, Насть. Отпусти этот гнев, он тебя съедает. Плюнь ты на него и живи дальше, — слова её простые, грубоватые, но бьют прямо в грудь, и я чувствую, как внутри что-то сжимается. — Тем более, когда у тебя под боком красавчик-босс, — добавляет подруга, и голос её светлеет, с лёгкой насмешкой.
— Аня! — перебиваю я, и голос мой взлетает, почти срывается, от неожиданности.
— Что? Я просто напомнила, вдруг ты забыла, — говорит она, и я слышу, как она улыбается, почти вижу эту её хитрую ухмылку. — Давай, признавай, он же красавчик, — подначивает Аня, и я закатываю глаза.
— Ты его даже не видела, — парирую я, и голос звучит суше, но уголки губ невольно дёргаются вверх.
— Но ты не отрицаешь, что он красавчик. Уже прогресс, — смеётся Аня, коротко, тепло, как будто радуется, что вытянула из меня хоть тень улыбки.
Я молчу, тереблю край диванного пледа, пальцы цепляются за нитки, и чувствую, как слёзы жгут глаза, горячие, тяжёлые, но я их не выпускаю, сжимаю зубы.
Артём никогда не видел во мне меня. Аня права, и это больно, как нож, что вскрывает старую рану, но в этой боли что-то новое — не только злость, а усталость, что тянет меня вниз, и слабый, дрожащий росток желания вырваться, вдохнуть полной грудью.
Я держалась эту месть, как за щит, как за доказательство, что я сильнее его, что он не сломал меня, но она жжёт, выжигает меня изнутри, и я не знаю, сколько ещё смогу её нести. Впервые я задумываюсь об этом всерьёз — а что, если месть не стоит меня? Что, если я могу жить без неё, без этого груза, что цепями висит на шее?
Но сердце всё ещё разбито, и я не знаю, как его собрать. Оно болит, ноет, каждый удар отдаётся памятью о его криках, о его руках, о его запахе, что всё ещё витает где-то на краю сознания. Игорь рядом, помогает, и я вижу, как он старается показать свою заинтересованность во мне, но я не могу подпустить его ближе. Не сейчас. Не когда я всё ещё чувствую себя половиной, куском, что оторвали и бросили. Доверять снова — это как шагнуть в пропасть, и я не готова, боюсь упасть ещё глубже.
— Спасибо, Ань, за поддержку, — голос мой дрожит, но я держусь, проглатываю ком в горле. — Я, правда, ценю это.
— Да брось, Насть. Для этого и нужны близкие люди, верно? — тепло отзывается подруга. — Ты только подумай, ладно? Не держись за того придурка, он того не стоит, — добавляет она, и я слышу, как на фоне снова кричит кто-то из детей, зовёт её, и она тихо смеётся.
— Подумаю, — шепчу я, и сбрасываю вызов, кладу телефон на диван.
Остаюсь одна, в тишине, с этими мыслями, что кружатся в голове, тяжёлые, спутанные. Я хочу вырваться, но не знаю как, и эта неизвестность пугает больше, чем сама злость.
Следующий вечер тянется медленно, вязко, как будто время застыло в этой маленькой квартире. Я сижу за столом, ноутбук открыт, экран светится голубым, отчёты для работы ждут моей проверки, но я пялюсь в цифры, не видя их. Новая должность, стабильный доход — я привыкла к этому за последние месяцы, беру работу на дом, чтобы занять голову, чтобы не думать, но сегодня мысли ускользают, тянут меня куда-то назад.