— Нет. Я… не хочу, чтобы у тебя были проблемы, — проговариваю дрожащим голосом, а затем поднимаю на него взгляд и слабо улыбаюсь. — Я скоро вернусь.
Игорь сводит брови у переносицы, но не спорит. Он явно еще не остыл после стычки с Артёмом. Никогда бы не подумала, что мой спокойный и сдержанный босс способен так выходить из себя. И из-за кого? Из-за меня?
Это что-то новенькое.
В зале суда воздух тяжёлый, влажный от дождя, что просочился с улицы, и пахнет пылью, старым деревом, напряжением. Я сижу на скамье, руки сжаты на коленях, пальцы впиваются в ладони, ногти оставляют красные следы, но я не чувствую боли — всё внутри гудит, как рой ос, после той сцены у входа. Глаза прикованы к столу передо мной, к тёмным разводам на полировке, и я считаю их, лишь бы не смотреть вперёд, не видеть его.
Артём сидит через несколько рядов, я слышу его дыхание — хриплое, прерывистое, с присвистом после произошедшей драки. Он проиграл там, на улице, и я знаю, что он проиграет здесь, но это не приносит радости — только холод, что сковывает грудь.
У Артёма, можно сказать, практически нет защиты — только молодой юрист, тощий парень в мятом костюме, с тонкой папкой бумаг, что дрожит в его руках. Он встаёт, голос его ломается, заикается, слова падают, как камни в пустоту:
— М-м-мы п-п-просим… отсрочку… — бормочет он, и папка выскальзывает из его пальцев, листы разлетаются по полу, шуршат, как сухие листья, он бросается их собирать, спотыкается о стул, лицо краснеет, пот блестит на лбу.
Артём шипит что-то сквозь зубы, я слышу его голос — низкий, злой, — но не разбираю слов, и не хочу. Наверняка, ничего цензурного. Он стучит кулаком по столу, тихо, но резко, и я чувствую его взгляд — горячий, липкий, как смола, что тянет меня вниз.
Мой адвокат, Мария Евгеньевна, сидит рядом, спокойная, уверенная, как скала в этом хаосе. Её голос ровный, твёрдый, когда она говорит:
— Моя подзащитная не претендует на имущество, только на расторжение брака. Все документы в порядке, — и кладёт перед судьёй папку, толстую, аккуратную, каждый лист на своём месте.
Судья — женщина в чёрной мантии, с усталыми глазами — кивает, листает бумаги, и я слышу, как шуршат страницы, как тикают часы на стене, громче, чем должны.
Она зачитывает решение, голос её сухой, монотонный:
— Брак между Анастасией Сергеевной Морозовой и Артёмом Викторовичем Морозовым расторгнут. Раздел имущества не производится по обоюдному согласию сторон, — слова падают в тишину зала, тяжёлые, окончательные, и я выдыхаю, медленно, дрожаще, будто выпускаю воздух, что держала в груди годами.
Развод. Свобода. Мне ничего не нужно от него — ни его квартиры, ни его денег, ни его поганой жизни, что он сам раздавил своими руками. Я получаю то, за чем пришла, и это не победа, а конец — конец его власти, его криков, его запаха, что всё ещё витает в моей памяти, как дым от пожара, что я не могу забыть.
Артём проигрывает без борьбы, без шансов, и я слышу, как он скрипит зубами, как стул под ним трещит, когда он ёрзает, но я не поднимаю глаз. Не хочу видеть его лицо — разбитое, искажённое злостью, его крах, что он сам на себя навлёк. Не хочу видеть ту пустоту, что осталась в нём, потому что она больше не моя — я вырвалась, и это всё, что имеет значение.
После суда выхожу на улицу, толкаю тяжёлую дверь, и она хлопает за мной, как выстрел, отрезая зал, Артёма, всё, что было внутри. Дождь прекратился, воздух свежий, влажный, пахнет мокрой землёй и травой, и я вдыхаю его глубоко, жадно, будто впервые за годы. Небо светлеет, серые тучи расходятся, и слабый луч солнца пробивается сквозь них, падает на асфальт, блестит в лужах.
Игорь ждёт меня у машины, стоит, прислонившись к капоту, руки в карманах джинсов, улыбка лёгкая, но тёплая, глаза его блестят, тёмные, живые, и я чувствую, как что-то внутри отзывается, дрожит, как струна.
— Ну как?
— Всё получилось, — шепчу, сама еще не веря, что все позади.
— Поздравляю, Настя. Ты свободна, — говорит он, и голос его мягкий, глубокий, но в нём сила, что проникает в меня, тёплая, настоящая, и я ощущаю её в груди, как слабый ток.
Я смотрю на него, секунду молчу, и вдруг смеюсь — легко, звонко, звук вырывается из горла, чистый, живой, как птица, что выпустили из клетки. Впервые за долгое время нет груза, что давил на грудь месяцами, нет тяжести, что гнула меня к земле. Смех льётся сам, я не могу его остановить, и чувствую, как слёзы жгут глаза, горячие, но это не боль, не тоска, а что-то другое — лёгкость, что я почти забыла, радость, что пробивается сквозь трещины, как трава сквозь бетон. Я вытираю щёки тыльной стороной ладони, улыбаюсь, и голос дрожит, но я не прячу этого.
— Спасибо, Игорь, — говорю я, и слова выходят тихо, но искренне, дрожь в них — не слабость, а жизнь. — За то, что оттащил от меня Артёма и… за все. Если бы не ты, даже не знаю, чем все могло закончиться, — продолжаю я, и слова застревают, ком в горле мешает, но он понимает, вижу это в его глазах, в том, как он кивает, медленно, внимательно.