Слова отца не выходят у меня из головы весь оставшийся день. Не то чтобы из–за них я прониклась сочувствием Демиду, нет, совсем нет. Но мои внутренние устои пошатнулись.
Как если бы я была всей из себя неприступной крепостью, веками стоящей под напором погодных условий, не пускающих чужаков внутрь и ни капли не меняющейся. А тут вдруг пришел технологический прогресс, и устаревшие материалы крепости не выдержали натиска современного оружия.
Обескураживающе, неожиданно и сильно подрывает веру в то, что есть лишь одно правильное мнение, мое.
– Рита, идите есть! Саша с Антоном уже уминают за обе щеки, только вас с отцом нет, – кричит мать. из кухни.
Прямо сбылась мечта моего детства. Меня с папой зовет ужинать мама.
Поздновато сбывается мечта, я бы сказала, она уже не актуальна, но все равно что–то за душу берет.
Должно быть, именно благодаря этой мечте я и хотела отца двойняшкам, желательно, сразу, а не после того, как им исполнится двадцать лет, и они задумаются о создании собственных двойняшек.
– Извини, мам, я собиралась помочь, но что–то никак не могу собраться с мыслями, – винюсь, едва мои ноги переступают кухню.
Все–таки мне надо было не просто помогать с детьми, а я обязана была ими заниматься. Я ведь не из тех, кто скидывает заботу о детях на бабушку. Но что–то все не приду в себя. Не становлюсь снова уверенной в своих действиях, суждениях и общем курсе девушкой.
Вот жеж папа, своей словесной тирадой и впрямь пробудил что–то давно лежащее на дне моей души. Не зря он столько лет со студентами работал, у него явно талант достучаться до молодого и горячего организма.
– Садись уже, хватит твоей вины, – машет рукой мама.
Ужин проходит тихо и спокойно, а у меня из головы все не выходит Демид. Ничего конкретного, отнюдь, просто пустые мысли, образ Волчанского. И нет, я по–прежнему считаю, что его проступок невозможно простить, но все же я не столь категорична к нему настоящему.
Вот только уже семь вечера, а Демид не объявился. Мой номер телефона он вполне мог узнать. Если человек в курсе, где ты живешь, то куда звонить точно должен знать.
Настроение снова неудержимо портится. Чтобы окончательно в нем не потеряться, как можно дольше купаю детей. Рядом с крошечными созданиями хандра улетучивается помимо воли.
«А ведь я, получается, надеялась на то, что Демид говорил правду, – анализирую свою реакцию на пропажу младшего Волчанского, – подспудно жаждала ему поверить несмотря на всю свою внешнюю ершистость».
Не скажу, что это открытие меня шокирует, но и не радует. Я стараюсь просто принять это как данность. Все же не так много времени прошло с нашего расставания с Демидом, не десять лет и даже не пять. И я ни с кем не была в романтических отношениях. Флирт с Андреем так и остался флиртом. Полагаю, он здраво оценил перспективы, и мы не в любовном романе, чтоб кто–то жаждал тянуть двух чужих детей.
Пафосная болтовня Волчанского не в счет.
И ведь я сама себе дала такую установку, что детям нужен настоящий отец, вот и невольно зациклилась на Демиде.
Правда, вскоре он снова пропадет, буквально сегодня, если не явится, то и пропадет. И тогда, глядишь, годика через три–пять я все же смогу избавиться от мышления забитой матери–одиночки и найти себе друга.
Жалко звучит на самом деле, но как есть.
По телевизору звучит музыка поздних восьмичасовых новостей, я закончила купать детей и теперь вновь погружаюсь в меланхолию. Но звонок в дверь заставляет меня из нее вырваться.
– Не открывай! – кричу в панике папе, подошедшему к двери, но поздно, кто бы меня послушал… Глава 68
Лихорадочно ищу глазами, что можно использовать, как биту, чем отбиваться и прогонять врагов, пока мама вызовет полицию, забаррикадировавшись с детьми на кухне, но тут в поле моего зрения попадает объемный букет цветов. Вернее, два объемных и один маленький, детский словно.
– Демид? – с удивлением восклицаю, разглядев лицо за цветами. – Это и впрямь ты? Один? Без своих родителей?
– Я же сказал, я по делу отлучался, – отвечает он с едва скрываемым раздражением. – А ты небось уже решила, что я вас заново предал, а лучше, выгодно продал, да? В службу спасения хотя бы не успела позвонить?
– Я без телефона, купала двойняшек, оставила в комнате. Маме хотела крикнуть, чтобы она позвонила, пока мы тут с папой будем отбиваться.
– Отбиваться, серьезно, дочь? – Папины брови в удивлении стремятся к линии роста волос. – Решительность в тебе точно не моя, мамина, – он качает головой, – напролом прешь. Мои первые дети не такие, а им бы не помешало, уж больно ведомые.
– Ты поэтому относишься с таким сочувствием к Демиду? Напоминает твоих первых отпрысков? – по–доброму усмехаюсь.
Я знаю, отец не будет обижаться, на правду не обижаются, а он всегда за правду.
– Не знаю, если честно, – он пожимает плечами, – но я и впрямь считаю, что мы не можем судить, не надев шкуру другого.
– Мы не в фантастике живем, чужие шкуры точно не будем примерять, – качаю головой с еще большей улыбкой на губах.