– А разве могло быть как-то иначе? «Жди меня. Умоляю. Я иду к тебе». Что-то не похоже на повседневное письмо о хозяйственных делах, какое найдешь в любом самоучителе по написанию писем.
– В самоучителях нет писем о хозяйственных делах, дорогой.
– Ты знаешь, о чем я.
Хелен повернулась на бок, взяла подушку мужа и прижала ее к животу.
– Господи, – простонала она тоном, который он не мог проигнорировать.
– Сегодня совсем плохо? – спросил он.
– Ужасно. Никогда в жизни я не чувствовала себя хуже, чем сейчас. Когда же этот кошмар превратится в розовое сияние женщины, исполнившей свое предназначение? И почему в романах о беременных пишут, что они «сияют», когда на самом деле они бледные, как тесто, а их желудки в состоянии войны с остальными частями тела?
– Хм. – Линли обдумал вопрос. – Даже не знаю. Заговор во имя продолжения человеческого рода? Любимая, как бы я хотел взять на себя твои страдания!
Она слабо рассмеялась.
– Ты всегда был неисправимым лжецом.
В словах Хелен была правда, и Линли сменил тему разговора. Он протянул жене три галстука:
– Я почти выбрал темно-синий с утками. Что скажешь?
– Очень удачный, если твоя цель – заставить подозреваемых поверить, что ты будешь мягок с ними.
– Именно этого я и добиваюсь.
Он вернулся к зеркалу, по пути бросив два отвергнутых галстука на спинку кровати.
Хелен поинтересовалась:
– Ты сообщил о письмах старшему инспектору Личу?
– Нет.
– Где они сейчас? – Их взгляды встретились в зеркале, и Хелен прочитала в глазах мужа ответ. – Ты взял их? Томми…
– Знаю. Ну а какие у меня еще варианты: подшить их к делу или оставить на месте, чтобы кто-нибудь другой нашел их и выставил Уэбберли в самом невыгодном свете в самый неудобный момент? Чтобы их принесли ему домой, например? Когда рядом с ним, допустим, стоит Фрэнсис, не ведая, что сейчас ей нанесут смертельный удар? Или хуже того, чтобы их отправили в Скотленд-Ярд, где от его карьеры не останется камня на камне, когда всем станет известно, что он связался с жертвой преступления? А что, если они станут достоянием бульварной прессы? Лондонская полиция – это же любимый объект для грязных сплетен и толков.
– Это единственная причина, по которой ты взял их? Чтобы защитить Фрэнсис и Малькольма?
– Конечно. Какие еще могут быть причины?
– Возможно, само преступление? Они могут быть уликой.
– Ты ведь не предполагаешь, что Уэбберли каким-то образом связан с убийством? Он весь вечер провел на наших глазах. А кроме того, последнее письмо было написано более десяти лет назад. Юджиния Дэвис для Уэбберли уже давно стала закрытой книгой. С его стороны было безумием завязывать с ней какие бы то ни было отношения, но хорошо, что все закончилось до того, как оказались поломанными несколько жизней.
Хелен всегда умела понимать его, как никто другой.
– Но ты в этом не уверен, да, Томми? – спросила она.
– Достаточно уверен. Во всяком случае, мне не кажется, будто сейчас эти письма имеют хоть какое-то значение.
– Если только они не возобновили отношения.
Вот поэтому-то он и забрал компьютер Юджинии Дэвис. В своих действиях Линли руководствовался инстинктом, шестым чувством, которое говорило ему, что его начальник – порядочный человек, на долю которого выпала нелегкая жизнь, человек, который никогда не желал другим вреда, но который в минуту слабости поддался искушению, о чем, несомненно, сокрушается по сей день.
– Он хороший человек, – сказал Линли, глядя в зеркало и обращаясь в большей степени к себе, чем к жене.
Она тем не менее ответила:
– Как и ты. И это, вероятно, объясняет, почему он попросил старшего инспектора назначить на это дело тебя. Ты веришь в его порядочность, а значит, ты защитишь его и ему не придется просить тебя об этом.
Именно так все и случилось, удрученно думал Линли. Может, Барбара была права. Может, надо было доложить об этих письмах и предоставить Малькольма Уэбберли его судьбе.
На другом конце комнаты Хелен внезапно откинула одеяло и метнулась в ванную. Из распахнутой двери, которую она не успела закрыть за собой, послышались звуки рвоты. Линли смотрел на себя в зеркало и пытался отгородиться от того, что слышал.
Забавно, что человек может убедить себя в чем угодно, главное – как следует хотеть этого. Немного ловкости – и утренняя тошнота Хелен может превратиться в несвежий салат, съеденный ею за ужином. Еще один ловкий трюк – и у нее начинается грипп, который в Лондоне как раз подступал к эпидемическому порогу. Или у нее просто нервы расшалились. Ей предстоит трудный день, и ее тело таким образом реагирует на беспокойство. А если придерживаться крайнего рационализма, то можно сказать, что она просто-напросто боится. Вместе они прожили не так уж долго, и ей не всегда с ним легко, как и ему с ней. В конце концов, их разделяет множество различий: опыт, образование, возраст. И все это сказывается, как бы ни старались они убедить себя в обратном…
