Ее английский был почти безупречен, отметил про себя Нката, такой нынче редко услышишь. Речь Кати Вольф производила не меньшее впечатление, чем сама женщина.
– Так есть ли у вас автомобиль, мисс Вольф? – терпеливо повторил он.
– Нет. Условно-освобожденных не обеспечивают личным транспортом. И это очень жаль, должна вам сказать. Властям следовало позаботиться бы хотя бы о тех, кто сидел за вооруженное ограбление. Будущее этих грабителей представляется мне весьма мрачным, ведь им придется скрываться с места преступления на своих двоих. Что уж тут говорить обо мне… – Она стряхнула пепел с сигареты, постучав ею о край керамической пепельницы, выполненной в форме тыквы. – Машина не является необходимостью для тех, кто работает в прачечной. Им достаточно лишь обладать терпимостью к бесконечной скуке и невыносимой жаре.
– Так значит, вы ездили не на своей машине?
Пока Нката задавал этот вопрос, Ясмин пересекла комнату и села рядом с Катей на диван. Она сложила лежащие на кофейном столике журналы и газеты в две аккуратные стопки. Закончив с этим, она положила руку Кате на колено, глядя на Нкату через невидимую границу, проведенную ею столь же явно, как если бы она нарисовала ее мелом на ковре.
– Чего ты хочешь от нас, легавый? – спросила она. – Говори или уходи.
– А у вас есть машина? – спросил ее Нката.
– И что с того?
– Я бы хотел взглянуть на нее.
Теперь в диалог вмешалась Катя:
– Зачем? И вообще, с кем вы хотели поговорить, констебль, со мной или с Ясмин?
– К этому мы еще вернемся, – сказал Нката. – Где машина?
Обе женщины на секунду замолчали, и во время этой паузы возобновившийся шум воды поведал всем, что Дэн приступил к полосканию париков. Первой нарушила молчание Катя, сделав это с уверенностью человека, который два десятилетия провел, изучая свои права при общении с полицией:
– У вас есть ордер? И если есть, то на что именно?
– Не думал, что мне понадобится ордер, чтобы просто поговорить.
– Поговорить о машине Ясмин?
– Машине миссис Эдвардс? Ага. Понятно. Так где она?
Нката постарался не выглядеть самодовольным. Немка все равно вспыхнула, поняв, что дала промашку из-за собственного недоверия и неприязни к Нкате.
– Да чего тебе от нас надо, приятель? – взорвалась Ясмин. В ее голосе отчетливее зазвучало беспокойство, и рука ее крепче сжала колено Кати. – Хочешь обыскать мою машину – без ордера тебе не обойтись, ты понял?
Нката спокойно возразил:
– Я не хочу обыскивать ее, миссис Эдвардс. Но тем не менее взглянул бы на нее.
Женщины обменялись взглядами, после чего Катя встала и исчезла на кухне. Там открылись и закрылись дверцы шкафчика, с легким стуком встал на плиту чайник, зашипела газовая горелка. Ясмин же осталась сидеть, прислушиваясь к звукам на кухне, как будто ожидала получить оттуда какой-то сигнал. Очевидно, звуки приготавливаемого чая этим сигналом не были. Наконец она поднялась на ноги и схватила ключ, висящий на крючке у входной двери.
– Пошли, – сказала она Нкате и вышла из квартиры, не надев пальто несмотря на плохую погоду.
Катя Вольф осталась в доме.
Ясмин быстрыми шагами пошла к лифту, не заботясь о том, поспевает ли за ней полицейский. Когда она двигалась, ее длинные, доходящие до лопаток косички издавали мелодичный перезвон, гипнотический и приятный на слух, и Нката обнаружил, что как-то странно реагирует на эту музыку. Сначала он ощутил реакцию в горле, потом – в глазах, затем – в груди. Он заставил себя сосредоточиться на деле и выглянул из окна подъезда вниз, на стоянку перед домом. Чуть дальше, в конце улицы, виднелась Мэнор-плейс с ее рядами допотопных зданий – воплощением того, во что превращается жилой квартал при многолетнем попустительстве городских властей.
В лифте он спросил Ясмин:
– Вы росли в этом районе?
Женщина лишь молча смерила его взглядом, и ему пришлось заняться разглядыванием надписей на стенках лифта: «Ешь меня, пока не закричу» и тому подобных перлов, выведенных лаком для ногтей. Эти граффити напомнили ему о матери. Она ни за что бы не допустила подобных проявлений творчества в своем подъезде, как не позволила бы нецензурному слову оскорбить ее слух. Элис Нката оказалась бы в лифте с растворителем и тряпкой в руках еще до того, как высох бы лак. Размышляя о своей достойной матери, о том, как она сумела сохранить свое достоинство в обществе, которое прежде всего видело в ней чернокожую и только потом – женщину, и о том, что принес ей этот день, Нката улыбнулся.
– Значит, тебе нравится власть над женщинами? Поэтому ты подписался в копы?
Нката хотел сказать Ясмин, что ей лучше не ухмыляться, и не потому, что при этом кривится ее лицо и шрам на губе растягивается так, что, кажется, вот-вот лопнет, а потому, что ухмылка придает ей испуганный вид. А на улицах страх – это враг женщины. Но вслух он произнес только:
– Извините. Просто подумал о маме.
– «О маме!» – передразнила его Ясмин, закатив глаза. – А теперь еще заявишь, будто я тебе ее напоминаю, да?
От этого предположения Нката расхохотался и сквозь смех выговорил:
– Вовсе нет, подруга.
