Там, между церковью и кладбищем, он украдкой занялся мастурбацией. Под дождевиком, по которому закапал начавшийся дождь, он трудился над своим членом, как трудится над ручкой насоса садовод, опрыскивая сад пестицидами. И удовольствия от последовавшего оргазма он получил примерно столько же, сколько получил бы от опрыскивания деревьев, а после эякуляции чувствовал не ликование, а горький, горький стыд.
И теперь, пока он сидел за старым письменным столом Конни у себя в гостиной, на него снова волна за волной накатывало черное унижение, оно росло и вздымалось. Тед полистал глянцевый буклет о Сиднейском оперном театре, отложил его в сторону и взял афишу театра под открытым небом в Санта-Фе, где под звездами исполняли «Свадьбу Фигаро», потом посмотрел фотографии старинных венских улочек. Он перебирал свои несбывшиеся мечты, погружаясь все глубже в душевный мрак, из которого зазвучал голос его матери, столько лет довлевшей над ним в прошлом, всегда готовой осудить если не сына, то кого-нибудь другого, и еще более скорой на презрение. «Пустая трата времени, Тедди. Не будь же таким идиотом».
Да, он идиот. Он растратил бессчетное количество часов, воображая себя и Юджинию то в одной стране, то в другой. В его фантазиях они были актерами, перемещающимися по целлулоидной пленке, которая не допустит ни малейшего недочета в обстоятельствах или в персонажах. Его мысленный взор не замечал ни резкого солнечного света на стареющей щеке, ни растрепавшихся волос на голове, ни несвежего дыхания, ни поджатого сфинктера во избежание неловкого взрыва газов в неурочный момент, ни деформированных ногтей, ни обвисшей кожи. Не было в его мыслях и места его возможной неудаче в акте, когда таковой наконец произойдет. В его воображении они оставались вечно юными, пусть не в глазах всего мира, но в глазах друг друга. Только это и имело для Теда значение – то, как они видели друг друга.
Однако для Юджинии все было не так. Он понял это теперь. Потому что для женщины неестественно удерживать мужчину на расстоянии на протяжении стольких месяцев, неумолимо сливающихся в годы. А еще это несправедливо.
Она пользовалась им как фасадом, заключил он. Не было другого объяснения телефонным звонкам, ночным гостям, этой внезапной поездке в Лондон. Она использовала его как прикрытие, чтобы их общие друзья в Хенли и (самое главное) ее работодатели – совет директоров клуба «Шестьдесят с плюсом» – пребывали в убеждении, будто она находится в целомудренных отношениях с майором Тедом Уайли. Тогда у них не будет оснований предполагать, что она находится в менее целомудренных отношениях с кем-то еще.
«Дурак. Дурак. Не будь же таким идиотом. Пуганая ворона куста боится. Вот уж не думала, что ты так опростоволосишься».
Но разве можно совсем не ошибаться? Такое возможно, только если вовсе исключить сближение с другим человеком, а лишать себя этого Тед не хотел. Его семейная жизнь с Конни – счастливая и приносившая удовлетворение долгие годы – сделала его оптимистом. Их брак приучил его к мысли, что такой союз возможен, что это не редкость, а состояние в порядке вещей, надо только работать над этим. Оно не всегда достается легко, но усилия, основанные на любви, принесут плоды.
Вранье, думал Тед, все это вранье. Вранье то, что он говорил себе, и вранье то, что говорила Юджиния и чему он с такой готовностью верил. «Я еще не готова, Тед». Да, на самом деле она не была готова лишь для него.
Ощущение, что его предали, было сродни ощущению надвигающейся болезни. Оно возникло в его голове и стремительно стало просачиваться ниже, захватывая все уголки тела. Теду казалось, что избавиться от этого ощущения он сможет, только выбив его из организма. Будь у него под рукой кнут, он бы исхлестал себя, через боль получая облегчение. Но у него были только эти буклеты на письменном столе, жалкие следы его ребяческого идиотизма.
Его рука скользнула по ним, пальцы сначала смяли, а потом разорвали бумагу листок за листком. В его груди угнездилась тяжесть – возможно, ее породили медленно сужающиеся артерии, но Тед знал: это в нем умирало нечто куда более важное для его жизни, чем старое сердце.
По пятам за чернокожим констеблем в салон вошла Акиша Ньюланд, и своевременное появление девочки дало Ясмин Эдвардс желанную возможность полностью игнорировать полицейского. Девочка вежливо осталась стоять у входа, рассудив, что мужчина пришел по делу и раньше ее, поэтому надо подождать, когда он закончит. Все дети Ньюландов были такими, хорошо воспитанными и внимательными – редкие качества в подростках.
– Как чувствует себя твоя мама? – спросила у нее Ясмин, избегая смотреть на констебля.
– Да неплохо, – ответила Акиша. – Ей два дня назад снова делали химиотерапию, но на этот раз она перенесла ее легче, чем раньше. Мы не знаем, что это значит, но все надеемся на лучшее. Ну, вы понимаете.
