Так он и сбежал, не пригласив Джорджию присоединиться и не дав ей шанса пригласить себя самой. Он еще раз громко окликнул Дэ Эм: «Пойдем, старушка, пора гулять!» – и выскочил на улицу, прежде чем Джорджия успела перестроиться. Тед не сомневался, что его побег она объяснит чрезмерной поспешностью своих действий. Не сомневался он и в том, что никаких других объяснений у нее нет. И это крайне важно, вдруг понял Тед. Жизненно важно не позволить этой женщине узнать его лучше.
Он быстро шагал по пустынным улицам, переживая все вновь. Глупец, ругал он себя, глупец и слепец. Увивался вокруг нее, как мальчишка, надеющийся на взаимность местной распутницы и совсем не видящий, что она шлюшка, потому что он слишком молод, слишком неопытен, слишком горяч… слишком слаб. Да, он слишком слаб.
Тед стремительно несся к реке, таща за собой несчастного пса. Он стремился уйти от Джорджии как можно дальше и хотел не возвращаться домой как можно дольше, чтобы она наверняка ушла, не дождавшись его. Даже Джорджия Рамсботтом не могла рисковать разом всеми своими шансами, выкладывая козыри в первый же вечер. Она уйдет из его квартиры и несколько дней будет держаться в стороне. Потом, рассудив, что он уже должен остыть после их стычки, она вернется вновь под флагом сочувствия и заботы. Схему ее действий Тед мог расписать по часам.
На углу Фрайди-стрит и набережной он повернул налево и двинулся вдоль Темзы. Фонари вдоль улицы поливали асфальт озерцами молока, ветер резкими порывами бросал на редких прохожих тяжелую сырость, поднятую с реки. Тед поправил воротник дождевика и сказал собаке, с тоской поглядывающей на растущий неподалеку кустик в надежде прикорнуть под ним на минутку:
– Пойдем, старушка.
Рывок поводком, как всегда, помог. Они двинулись дальше.
Возле церкви они оказались как-то случайно, Тед и не думал туда идти. Он и не вспоминал о том, что видел в тот вечер, когда не стало Юджинии. Дэ Эм рванулась к траве, как лошадь, завидевшая свое стойло, Тед даже не успел остановить ее. Пес пристроился на газоне и занялся своим делом, и было поздно тащить его в более укромное местечко.
Без намерения, без единой мысли, не желая понимать, что могли означать его действия, Тед медленно перевел взгляд с собаки на строения приюта для неимущих у дальнего конца дорожки. Он только быстренько взглянет в ту сторону, сказал он себе, просто проверит, задернула ли занавески женщина из третьего домика справа или нет. Если нет и если свет в ее окне горит, то он окажет ей услугу, откроет ей глаза на то, что любой случайный прохожий может заглянуть в ее дом и… и, например, прикинуть ценность ее имущества.
Свет горел. Значит, как раз подходящий момент совершить доброе дело. Тед оттащил Дэ Эм от покосившегося надгробия, которое собака неторопливо обнюхивала, и поволок ее за собой с максимально возможной скоростью. Важно было добраться до приюта прежде, чем женщина в третьем домике сделает нечто, что их обоих поставит в неловкое положение. Потому что если она начнет раздеваться, как в тот вечер, то он уже не сможет постучаться в дверь и предупредить ее о том, что с улицы все видно, ведь это означало бы признание в том, что он подсматривал за ней.
– Двигайся, Дэ Эм, – уговаривал он собаку. – Живее.
Он опоздал на какие-то пятнадцать секунд. До домика оставалось пять ярдов, когда она начала раздеваться. И делала это быстро, так быстро, что не успел Тед отвести глаза, а она уже сбросила с себя свитер, встряхнула волосами и сняла бюстгальтер. Она нагнулась зачем-то – снять обувь? чулки? брюки? что? – и ее груди тяжело свесились книзу.
Тед сглотнул. В его голове звучали два слова: «Боже мой», и он ощутил, как его тело начинает реагировать на открывшуюся его взгляду картину. Однажды он уже наблюдал за этой женщиной, уже стоял здесь, обводил глазами изгибы пышного тела. Но нельзя – нельзя! – позволить себе постыдное удовольствие повторить это. Ей нужно сказать. Нужно предупредить ее. Должна же она… знать? Тед недоумевал. Какая женщина не знает этого? Какая женщина могла не выучить элементарного правила всегда занавешивать освещенное окно? Какая женщина ночью скидывает с себя одежду в ярко освещенной комнате перед окном без занавесок или жалюзи и при этом не отдает себе отчета, что по другую сторону нескольких миллиметров стекла может кто-то стоять и смотреть, желать, фантазировать, твердеть… Она знает, понял Тед. Она отлично все знает.
Второй раз он стоял и наблюдал за неизвестной женщиной, обитавшей в приюте для неимущих. На этот раз он задержался, завороженный зрелищем нанесения лосьона на шею и руки. Когда женщина стала втирать лосьон в налитые груди, он услышал собственный стон и почувствовал себя подростком, впервые заглянувшим в «Плейбой».
