Ответом ей была тишина, и Либби замедлила шаги, охваченная сомнениями. Машины Ричарда Дэвиса она на площади и перед домом не видела, но, с другой стороны, специально не искала. Может, он заехал, чтобы провести еще одну из своих занудных бесед, типа «отец учит сына жизни», к которым, судя по всему, имел пристрастие. И может, он умудрился при этом довести Гидеона до того, что тот сбежал из дома пешком, лишь бы не слышать отцовских поучений, и тогда Ричард решил отомстить сыну и отправился крушить его воздушных змеев. Это было бы вполне в его стиле, думала Либби. Змеи – это единственное не связанное с дурацкой скрипкой дело, которым занимался Гидеон, и его отец не стал бы колебаться ни секунды, если бы ему пришла в голову мысль разнести их в клочья. Потом он бы нашел чем оправдаться: «Это отвлекало тебя от музыки, сынок».
Ага, как же, кипятилась Либби. Нужно не змеев Гидеоновых ломать, а кое-что другое!
В ее разгоряченном воображении Ричард продолжал убеждать Гидеона в правильности своих действий: «Я соглашался принимать это в качестве твоего хобби, Гидеон, но теперь такое времяпрепровождение недопустимо. Мы должны поставить тебя на ноги. Мы должны вернуть тебя к музыке. У тебя запланированы концерты, тебя ждут на звукозапись, тебя ждет публика!»
«Отвали, – мысленно отвечала Либби Ричарду. – У него своя жизнь. У него хорошая, интересная жизнь. Почему бы тебе тоже не заняться своей жизнью, а, Ричард?»
Мысль о том, что у нее сейчас может появиться шанс вызвать Ричарда на бой на самом деле – вживую сказать ему все, что она думает, пока нет рядом Гидеона, способного помешать ей, – придала Либби новый заряд энергии, и она чуть ли не бегом преодолела последние метры. Постучавшись в раскрытую дверь, она вошла внутрь.
И увидела Гидеона, одного, без Ричарда. Он сидел за самодельным столом для рисования, к которому был прикреплен большой лист бумаги. Гидеон напряженно всматривался в него, будто надеялся не только увидеть, но и услышать что-то важное.
Либби окликнула его:
– Гид, привет! Я увидела, что горит свет…
Гидеон никак не показал, что слышит ее. Его взгляд не отрывался от листа бумаги. Единственной переменой в нем стало то, что теперь он прищурился, вглядываясь.
– Я стучалась к тебе. И звонила. Заметила твою машину на площади, поэтому решила, что ты дома. А потом увидела, что здесь горит свет…
Ее слова, поначалу торопливые и громкие, постепенно стихли, завяли, как растение от недостатка влаги.
– Ты рано сегодня вернулась с работы, – наконец заговорил Гидеон.
– Да, я лучше спланировала маршрут, так что не пришлось ездить дважды в одну сторону.
Либби удивилась, как легко сорвалась с ее губ эта ложь. Очевидно, общение с Роком не проходило бесследно.
– Странно, что твой муж не возражал, чтобы ты уехала до конца дня.
– Да он не знает, а я-то уж не стала ему говорить, что все сделала.
Она поежилась. На полу рядом с Гидеоном стоял маленький электрический обогреватель, но он не был включен.
– Как ты тут сидишь без куртки, без свитера? Тебе что, не холодно? – спросила она.
– Не знаю. Не замечал.
– Давно тут прозябаешь?
– Час, два, а может, три.
– А что рисуешь? Нового змея?
– Хотел придумать что-нибудь, чтобы взлетело выше всех.
– О, классно. – Она подошла и встала у него за спиной, горя желанием увидеть новый проект. – Ты делаешь змеев почти как профи. Ни у кого я не видела таких хороших змеев, Гид. Они просто невероятные. Они…
То, что она увидела на бумаге, заставило ее замолчать. Результатом сидения Гидеона в сарае стало бесформенное нагромождение размазанных пятен, оставшихся от ластика. Похоже, что Гидеон рисовал линию и тут же стирал ее, рисовал другую и снова стирал, так что в некоторых местах бумага была протерта насквозь.
Гидеон обернулся, когда Либби еще не закончила фразу. Обернулся так быстро, что она не успела изменить выражение лица.
– Видишь, я и это разучился делать, – сказал он.
– Нет, не разучился, – попыталась возразить она. – Не говори ерунды. Ты просто… устал, или у тебя блок, или еще что-то. Это ведь творческая вещь. Рисовать змеев – это творчество. А любое творчество иногда застревает, что ли, а потом снова свободно идет…
Он видел ее лицо и прочитал на нем то, что Либби не сказала словами. Он покачал головой. Либби заметила, что выглядит Гидеон хуже, чем когда-либо за все то время, что он перестал играть.
Он выглядел даже хуже, чем прошлым вечером, когда пришел к ней, чтобы рассказать о смерти матери. Его светлые волосы грязными прядками прилипли к голове, глаза провалились, а губы потрескались так, что казалось, будто они покрыты чешуей. «Черт, да чего он впадает в крайности? – думала Либби. – Он не видел свою мать уже сто лет, и они не были так уж близки, пока она была жива. Во всяком случае, с отцом у них гораздо более тесные отношения. Так чего он?»
Гидеон сказал, будто прочитав ее мысли и желая объяснить ей, что с ним:
– Я видел ее, Либби.
– Кого?
– Ее. Я видел ее, но забыл об этом.
– Свою маму? – спросила Либби. – Ты видел свою маму?
