Непосредственных свидетелей преступления не было, не имелось и прямых улик, что беспокоило Лича, но Уэбберли не волновало ни в малейшей степени. Сцена преступления рассказывала свою повесть, и Уэбберли понимал, что сможет использовать эту повесть для поддержки теории, которая сама напрашивалась следователям. Во-первых, была ванна с перекинутым через нее столиком из нержавейки, на котором были аккуратно разложены вещи, что красноречиво свидетельствовало о лживости заверений няни в том, что она прибежала после минутной отлучки и нашла свою подопечную под водой и что потом, зовя на помощь, она пыталась вытащить девочку и вернуть ее к жизни. Во-вторых, были лекарства – целый шкафчик лекарств – и объемистая история болезни, которые рассказывали о том, сколь труден был уход за ребенком, страдавшим недугами, как у Сони Дэвис. Также были споры между родителями и няней, о которых упоминали многие обитатели дома на Кенсингтон-сквер. И были показания самих родителей, их старшего ребенка, бабушки и дедушки, гувернантки, подруги, которая должна была подтвердить телефонный разговор с няней в момент несчастья, и жильца (кстати, единственного человека, который всячески уклонялся от какого бы то ни было обсуждения немецкой девушки). И самое главное – была сама Катя Вольф, ее первоначальное заявление и затем ее невероятное и упорное молчание.
Поскольку она отказывалась говорить, Уэбберли приходилось полагаться на слова тех, кто жил рядом с ней. «Боюсь, в тот вечер я ничего особенного не заметил… Конечно, иногда возникала определенная напряженность в ее отношении к ребенку… Ей не всегда хватало терпения, но и обстоятельства были крайне тяжелыми… Сначала она очень старалась угодить… Между ними состоялся неприятный разговор, потому что она в очередной раз проспала… Мы решили уволить ее… Она сочла это проявлением несправедливости по отношению к ней… Мы не хотели давать ей рекомендательное письмо, потому что не считали ее подходящей кандидатурой для няни». Вот так, если не из слов самой Кати, то из слов остальных участников событий, возникало общее представление о взаимоотношениях и характерах. На этой основе сама собой выстраивалась история – мозаика, собранная из кусочков виденного, слышанного и выводов из того и другого.
– Это дело все еще довольно слабое, – как всегда уважительно заметил Эрик Лич в перерыве слушаний в суде.
– И все-таки это дело, – ответил Уэбберли. – Пока она держит рот на замке, она делает за нас половину работы. Практически она сама подписывает себе обвинительный приговор. Неужели ее адвокат не сказал ей этого?
– Пресса буквально распинает ее, сэр. В газетах печатают запись заседаний, и каждый раз, когда вы, рассказывая о ходе следствия, говорите, что она «отказалась отвечать на вопрос», складывается впечатление…
– Эрик, к чему ты ведешь? – спросил Уэбберли своего сотрудника. – Я не могу отвечать за то, что печатают в газетах. Это не наша проблема. Если ее беспокоит то, как выглядит ее молчание в глазах потенциальных присяжных, то она могла бы подумать о том, чтобы нарушить его наконец.
Их задача, сказал он тогда Личу, состоит в том, чтобы зло было наказано. То есть они должны собрать факты, которые позволили бы поставить Катю Вольф перед судом. Именно это он и сделал. Это все, что он сделал. Благодаря ему для семьи Дэвис свершилось правосудие. Он не мог дать покоя, не мог положить конец ночным кошмарам. Но по крайней мере, он мог дать им – и дал – правосудие.
А сейчас, сидя на кухне своего дома в Стамфорд-Брук перед чашкой быстро остывающего чая, Уэбберли обдумывал то, что узнал из позднего телефонного разговора с Томми Линли. Центральной мыслью было то, что Юджиния Дэвис нашла себе мужчину. Он был рад этому. Наличие у Юджинии мужчины могло в какой-то степени уменьшить бремя вины, которое Уэбберли нес с того времени, когда трусливо положил конец их любви.
Что касается ее, им двигали только лучшие побуждения, вплоть до того дня, когда он понял, что их отношения не могут продолжаться. Он вошел в ее жизнь бесстрастным профессионалом, несущим возмездие для ее семьи; после случайной их встречи на вокзале эту роль сменила другая, роль друга, и он убеждал себя, что сможет искренне играть ее, несмотря на то что его сердце жаждало большего. Она ранима и беззащитна, говорил он себе, пытаясь обуздать обуревавшие его чувства. Она потеряла ребенка, она потеряла семью, нужно хранить от волнений и посягательств тонкую, измученную ткань ее души.
И он бы никогда не рискнул пойти дальше, если бы однажды она сама не заговорила о том, что должно было оставаться невысказанным. Или, по крайней мере, так он себе внушал, пока длилась их связь. «Она хочет этого, – говорил он себе, – хочет этого столь же сильно, как я, и существуют ситуации, когда кандалы общепринятой морали должны быть скинуты во имя того, что очевидно является высшим благом».
