Я чувствовал их яростный гнев, направленный на украинских военных, а их слова рисовали мрачную картину предательства и бесчеловечности. Их голоса рикошетом отражались от разрушенных стен, а каждое слово было пронизано болью многолетних страданий.
Медсестра Анна начала свое повествование с пламенным напором:
– Эти долбаные американцы должны знать правду, всю правду! То, что сделали с нами украинские военные, эти выродки, не просто бесчеловечно – это чудовищно!
С явной горечью в голосе медсестра Катя добавила:
– Они не стреляли куда попало, они стреляли прямо в нас. Никакого милосердия. Никакой жалости к невинным.
– Вот именно! Они ничем не лучше нацистов, они и есть настоящие поганые нацисты! – Анна выплевывала слова, словно они были неприятными на вкус.
Катя обреченно вздохнула:
– Если бы только люди на Западе могли что-то сделать… что угодно. Поделить страну на восток и запад – что угодно, лишь бы прекратить это безумие.
– Видит Бог, мы пытались, – процедила Анна, в ее голосе звучало неприкрытое раздражение. – Мы всего лишь простые медсестры. Во что я была одета два месяца назад на работе, в том же, мать его, я и сейчас. Все остальное было уничтожено этими украинскими сволочами.
Медсестры рассказывали мне о своих лишениях, о том, что одежда, в которую они были одеты, – это все, что у них осталось. Они рассказывали, как украинские войска врывались в больницу, забирали еду, топтали грязными ботинками то, что не могли унести, оставляя после себя только голод и страдания.
– Украинцы… они приперлись в нашу больницу, – вспоминает медсестра Катя дрожащим голосом. – Забрали все мясные консервы, все продукты, которые мы хранили, а то, что не смогли унести, растоптали в грязи. Уничтожили все, чтобы у нас ничего не было.
Медсестра Анна прорычала:
– Проклятый полк «Азов», они забрали все. Даже несчастные макароны и те утащили. Конченые мрази.
Они перечисляли все зверства и издевательства, которым их подвергли так называемые соотечественники. Они рассказывали о предательстве, о невообразимых страданиях, о том, что их дома превратились в пепел, а единственными, кто им помогал, были российские войска.
– Русские помогают нам, – попыталась внести нотку позитива в этот мрачный разговор Катя. – Они дают, что нам нужно.
– Еду? – предположил я.
– Да! Продукты, лекарства – все, что нам нужно для лечения раненых и умирающих. Эти украинские уроды все украли! – кричала Анна, и ее гнев чувствовали все вокруг. – Все, что у нас сейчас есть, дали русские. А украинцы… Эти животные способны только убивать и грабить.
– Мы просто застряли здесь, как в клетке, – призналась медсестра Катя. – Я даже домой попасть не могу. Уже полтора месяца живу в подвале. Для украинцев мы даже не люди. Они относятся к нам как к скоту.
– А наш Зеленский вообще марионетка американцев. Да, все правильно! Тупая безвольная марионетка! – выплюнула Анна. – Украинцы вообще сказали, что надо уничтожить всех, кто брал гуманитарку от россиян. Они говорят, что мы предатели – все, кто остался в Мариуполе.
– А русские делятся с нами своей последней едой, – заметила медсестра Катя с нотками благодарности в голосе.
Я поинтересовался:
– Но откуда вы знаете, что те, кто разрушил вашу больницу, были азовцами?
– Я живу на Украине уже шестьдесят семь лет, с самого рождения. Я знаю разницу между украинцами и русскими. Я знаю «Азов». Это нацисты, самые настоящие нацисты! – ни на секунду не задумываясь, ответила Анна. – А Зеленский, этот поганый карлик, вообще полный дебил.
Интервью с медсестрами Областной больницы интенсивного лечения в Мариуполе
Медсестра Катя негромко добавила:
– Они даже частный сектор разбомбили… обычные дома ни в чем не повинных людей. Мой дом просто уничтожили.
Их душераздирающие истории были полны горечи, разочарования и боли. Каждое слово этих самых обычных людей, ставших невольными жертвами войны, становилось очередным мазком кровавой кисти на холсте растерзанной Украины.
К нашему разговору присоединилась еще одна стоявшая немного поодаль медсестра:
– Прямо во дворах людей приходится хоронить! Там, где раньше играли дети, теперь могилы.
Я спросил:
– Азовцы на самом деле нацисты? Они правда такие ужасные?
– Нацисты, натуральные нацисты! – холодно повторила медсестра Катя.
– Хуже немцев, – кивнув, согласилась медсестра Анна. – Даже немцы так не делали.
– Могилы прямо во дворах. Горы трупов. А мэр города… Он просто трусливо сбежал. Власти бросили нас всех здесь умирать, – с горечью добавила третья медсестра. – А Зеленский, эта маленькая дрянь – он просто инструмент американского правительства. Они отказались от перемирия, лишь бы не прекращать эту кровавую войну. – Ее голос был полон разочарования и горечи.
Их слова тяжело повисли в воздухе, а я пытался осознать все, что они мне успели рассказать. Отчетливая, неприкрытая боль в их голосах поведала больше, чем можно было сказать словами.
