Это было так эстетически красиво, что мне хотелось запечатлеть этот союз красок. В такие моменты я остро нуждаюсь в остановке времени. Просто чтобы успеть срисовать это, запомнить, рассмотреть и поиграть, как маленький мальчик, который впервые увидел лужу с радужкой бензина в ней.
Я смотрел на эту картину буквально несколько секунд, но для меня время замедлилось — последствия дереализации. Я твердым шагом подошел к следующей кабинке, в которой стоял низенький и полный бородатый солдат, точнее уже бывший солдат.
— Напомни какое наказание следует за промах? — я слегка наклонил голову вбок.
— Смерть, — твердый голос прозвучал решительно и громко. Его лицо было серьезным и он понимал свою участь. Я оценил его выдержку и то, что он не хнычет и не пытается оправдаться — умрет как член фамилии, а не подзаборный щенок.
— Вот и убей себя, — я протянул ему нож лезвием вперед.
Его рука не дрожала, только излишне напряженное тело выдавало страх. Он взял нож, посмотрел наверх, что-то причитая себе под нос, и держась двумя руками за рукоятку, вогнал себе нож прямо в татуировку, ровно в заглавную букву М. Я подождал пока тело обмякнет, смотря только на кровавый отпечаток ладони с черной торчащей рукояткой. Красиво. Все-таки убийства — недооцененное искусство.
Пока я расправлялся с этими двумя, Адриан убил остальных трех: среди них были братья близнецы и он заставил одного убить второго. Как обычно он отсек палец и положил его себе в карман, предварительно завернув в вонючую серую тряпку, которая лежала на раковине.
Один Килиан остался жив и мы не будем его добивать — он изгнан из фамилии и сам это осознает. В тюрьме для нас нет хуже приговора — теперь каждый сможет делать с ним все, что захочет. Каждый будет вымещать на нем злость на всех нас, поэтому я думаю, что он совершит самоубийство раньше захода солнца.
Мы спокойно вышли из душевой и быстрым шагом отправились в нашу камеру. С одним делом я разобрался, но не все цели выполнены. Я четко решил действовать по своему плану и не намерен отступать.
После дерьмового ужина в виде жесткой говядины и холодных слипшихся спагетти, мы сидели в камере и просто отдыхали. Марко и Дом играли в карты, Адриан лежал неподвижно и смотрел наверх — одно из его любимых занятий, я читал книгу ацтетского философа, помечая мудрые мысли грифелем от карандаша. Армандо молился около своей койки. Меня всегда удивляла это, ведь очевидно, что дорога в рай нам закрыта навсегда.
Обстановка была спокойной, словно утром нас не унижали физически и морально. Мы просто занимались своими делами до отбоя, как и положено всем заключенным. Впервые за долгое время камера не кипела от мозгового штурма по очередному делу. Даже как-то непривычно.
Армандо с кряхтением поднялся с колен, поцеловал Библию и приложил ее ко лбу. Поставив книгу на полку, он подошел к двери и начал орать, что хочет отлить — сегодня дежурил не Педро, с ним разбираются из-за выключенных камер и совершенного в душевой убийства, поэтому привилегий у нас нет.
Ему грубо скрутили руки, опустили корпус вниз и повели в сторону туалетов, предварительно заперев решетку и дверь на ключ. Ровно в эту же минуту я отложил книгу в сторону, Адриан резко вскочил с койки и спрыгнул вниз, садясь рядом с Домом, который в свою очередь достал телефон из тайника.
— Ресторан «Бокадилья», Трэйси Бульвард, 37 южной широты, 121 восточной долготы. Подрыв через два дня ровно в полночь. От него не должно остаться ни хрена. Секьюрити загнать внутрь.
— Отправил, — Дом записывал каждое мое слово, быстро набирая сообщение Серхио. Сразу после отправления, он удалил переписку, тоже сделал и наш Капо на воле.
— Все это остается только между нами, — сказал я, опираясь руками на согнутые колени, — придет время и мы раскроем свои карты Дону.
— Это время совпадет с его смертью.
Кассий
5 лет назад
— За что накрыли?
