Когда стал взрослее, и тело стало намного крупнее, чем у кого бы то ни было из сверстников, прозвище и вовсе заменило имя. Даже среди воспитателей. Иногда он и себя ловил на мысли, что утро начинает с попытки вспомнить собственное имя… А когда появилось и второе прозвище — Шкаф — всё стало только сложнее.
Могло ли быть иначе? Может быть. Но в другой жизни, которой он не знал, не мог знать — себя осознал уже будучи в интернате имени Астерона Неуязвимого. Утро, день, вечер, ночь здесь — вот вся его жизнь.
Жизнь, которую живёт его тело, приученное самостоятельно выполнять ежедневно повторяющиеся действия.
Жизнь, которая мелькает за пределами его разума, зачастую совершенно им не воспринимаясь из-за той самой обычной обыденности.
Жизнь, которая была до сегодняшнего утра.
Если бы эмоции, стремления обуревали его, то он, наверное, мог бы сказать, что, как многие сверстники, мечтал о поступлении в Академию Воинов Предела. Но вряд ли это оказалось бы правдой. Не двигало им подобное желание. Или просто-напросто не осознавал его? Впрочем, никогда он даже не задумывался о подобном.
Но после сегодняшнего выпуска из интерната, ухода из него, очнулся Скала от внутреннего погружения в себя уже внутри Академии. Как попал туда? Да Предел знает.
Просто шёл куда-то, не особо смотря по сторонам, запоминая детали. А зачем? Незачем, неинтересно это ему. Камешки на земле да камешки по бокам, сложенные друг на друга — так что в них такого-то?
Внутри Академии было очень много людей. Неуютно. Чересчур много эмоций — волнение, страх, надежда, радость, томление, ожидание, тревога, разочарование, любопытство, досада, трепет, гордость, смирение, отрешённость и бесчисленное число прочих. Слишком много, слишком ярко.
Среди присутствующих оказался и этот мелкий, круглый и приставучий. Хотя все мелкие по сравнению с ним, Скалой. Даже те Воины Предела, что на входе стояли. Не дай Предел, упадёт случайно на кого-то из таких мелких будто настоящий шкаф — раздавит же, неловко будет. Им. Ему-то чего? Встанет, отряхнётся и дальше пойдёт.
Так этот Круглый ещё и бегал вокруг него, постоянно что-то говоря и лишь изредка ненадолго умолкая. Этот локальный шквал эмоций утомлял даже сильнее, чем всё разнообразие, царящее на площади. Потому Скала и попробовал скрыться от всего в одном из проходов за пеленой, где исчезал прочий люд. Так Круглый опять за ним увязался, продолжая что-то тараторить, что-то предлагать, о чем-то рассказывать. Прибить бы во имя тишины, но лень. Так и продолжал того игнорировать на протяжении всего пути по Лабиринту.
И, как оказалось, Скала тогда сильно заблуждался в том, что Круглый много говорит.
Много говорить тот начал после речи Голоса.
Так много и быстро, что у Шкафа даже глаз дёргаться начал. Впервые в жизни-то. Бытует мнение, что молния и скалу может расколоть. Может, этот Круглый — его молния-наказание за безучастность ко всему происходящему вокруг? Остаётся верить, что нет… Но если и так, то век молнии недолог. Мгновение — и нет её. И нет, Скала не желал смерти или какого зла этому Репейнику, просто пусть путь того будет вести куда-то в иную сторону от него. Например, налево, а его — вон туда прямо. Идеально же. Хотя крик неизвестных раздался как раз оттуда, так что лучше Шкаф — налево в тишину, а Круглый — прямо.
Но мысли эти так и не смогли обрести материальное воплощение. Увы.
Метры пути, испытания Лабиринта — всё оставалось позади.
Кроме этого доставучего. Тот то отставал, что-то тихо шепча, — жуть, — то, наоборот, вырывался вперёд, что-то воодушевляюще для себя бормоча, а иногда и вовсе вопя, — жуть десятого уровня. Ненормальный какой-то.
Хуже же всего, что Репейника Шкаф знал — тот из того же интерната, что и он. Ну как знал? Собственно, на этом все знания и заканчивались. Даже имени не ведал несмотря на то, что крутился тот подле него не только сейчас, но и всё совместное прошлое обучение.
Крутился и постоянно попадал в какие-то передряги. То бишь мало того, что Репейник, так ещё и бедовый. И ладно бы несчастья случайно находили Круглого — с кем не бывает? Но нет. Тот сам их притягивал словно магнит, а то и хуже — создавал.
Стоило лишь отлучиться на день-другой на какое соревнование, как по возвращении Шкафа ждала новая и каждый раз неповторимая история о злоключениях, зачастую связанная с кем-то из сокурсников или старших. В чём конкретно там проблемы заключались, Скала никогда не то, что не пытался вникать, а даже не слушал. Но, несмотря на, казалось бы, полное безучастие, а вклад в помощь по расхлёбыванию последствий вносил. Не то, чтоб совсем уж помогал целенаправленно, но стоило сесть обедать в столовке, как Репей пристраивался на соседнем месте, а проблемы сами собой тут же и решались, уходя торопливо куда-то прочь из зала…
Помимо проблем, вызванных неуёмным языком, с Круглым случались и всякие иные. Одни, например, были курьёзными до невозможности, а другие — опасными. Для мелких опасными, само собой. Не для Шкафа.
