По настоянию тети Поли Борис ложится на диванчик — поспать часок перед заводом. Крестная гладит выстиранное днем ребячье бельецо, рубашки, маленькие платьица. Она рассказала, что Степан Гаврилович привез из очередной поездки радио, и с удовольствием включает приемник. Тихая-тихая музыка мирно просачивается в этот чистый маленький приют, созданный работящими руками тети Поли.
Борис лежит, закинув руки за голову, и смотрит на усталую женщину. Ему жаль ее. Разве это правильно, что хороший и умный человек тетя Поля так ограничена, так обеднена в своем житье-бытье? Ведь она могла учиться, у нее большие способности и жадный интерес ко всему новому в жизни. Но она изолирована от большого мира, который знаком ему и его товарищам. Самые родные — муж, дети — отняли у нее радость полноты жизни. Революция дала ей все права, а воспользоваться ими она не умеет. Да, многое еще не сделано, чтобы тетя Поля могла раскрепоститься, освободиться от «рабства» семьи, детей. Ну, что она видит, что знает, кроме кухни, вечной стирки, утюга, беготни и хлопот, иссушающих душу?
Так или примерно так наивно, но с жаром раздумывал Борис, глядя на свою тетю Полю. Ребячье звонкое восклицание сквозь сон изменило ход его мыслей, заставило устыдиться: разве не дают счастья, самого большого счастья эти шпингалеты? Нельзя говорить «рабство» рядом со словами «семья», «дети». Но нельзя не думать, нельзя не говорить о несправедливостях жизни к тете Поле. Чувство обиды и гнева на Степана Гавриловича вспыхивает в груди Бориса. Вот виновник того, что тете Поле отказано в счастье жить большой и сложной жизнью коллектива, такого коллектива, какой есть у большинства.
Он спросил себя: смог бы ты, Борис, жить так, как тетя Поля, — только ради семьи, только ради детей, хотя бы самых любимых? Нет, не смог бы! Не выдержал бы, не вытерпел бы! Это же значит отказаться от всего, что принес нам Октябрь.
Борис не решился высказать свои мысли крестной: пожалел ее. Очень уж устала она и так добро, счастливо улыбалась ему. Не надо ее тревожить, волновать, будоражить.
Какой же выход ты видишь для тети Поли, Борис? Или ты выхода не видишь? Задумавшись, он решил: выход есть. Тяжелый, неимоверно тяжелый, но выход. Когда-то тетя Поля убежала из дома брата со Степаном Гавриловичем… Теперь ей надо убежать от Степана Гавриловича. Мы ей должны помочь, мы ей поможем освободиться от этого рабства.
Незаметно Борис уснул. Тетя Поля закончила глаженье и стала сторожить сон детей и крестника. Через минуту глаза ее стали смыкаться и голова оказалась на столе. Нет, атак нельзя, проспишь все на свете! Она заставляет себя подняться и ходить: два шага до двери, два шага назад. Тихо-тихо, чтобы не разбудить раньше времени Бориса, пусть немного отдохнет, ему целую ночь трудиться на заводе. Но Борис спит крепко, его не так-то легко разбудить. Он спит спокойно, легкая улыбка на его лице, на добрых губах. Видно, и во сне он продолжает свой разговор с хорошим человеком тетей Полей.
Про Женину балладу узнали все ребята. Галя заучила ее наизусть, и в Галиной исполнении стихи услышал Ваня. Он, к удивлению Гали, разозлился и назвал балладу дрянью, интеллигентщиной, пессимизмом.
— Почему ты всегда ругаешься, Ваня? — удивился Аркадий. Он сидел за клубным пианино, собирался поиграть ребятам. — Чуть что — интеллигентщина! Разве Женя написал неправду?
— Конечно, правду! Сущую правду! — заорал, по обыкновению, Яшка.
— Кому нужна эта «правда»? — вступила в спор Лена, усталая и томная после смены. — Не нужно нам нытья. И без нытья тяжело. Нам нужно мужество, много мужества.
— Мужество, много мужества и геройства! — спел кривляка Яшка.
— Скажи, пожалуйста, Ваня. И ты, Лена, — кротко обратилась к приятелям Галя. — Ну, что тут такого? Ну, написал человек стихи. Вам они не нравятся, мне нравятся. Разве так не может быть?
— Плохо, если нравятся. Тебе «доклад» Хорлина тоже понравился, — недовольно сказала Лена.
— По-твоему, не должно нравиться — и баста! Что же делать, если нравится? Ну, убей меня!
Ваня посмотрел на смеющуюся Галю и отвернулся в досаде. Борис, сидевший за шахматной доской с Женей, особенно злил Ваню своим спокойствием.
— Я вижу, ты тоже в восторге от стишков, — сказал Ваня. — Вместо игры в глупые шахматы объяснил бы человеку его ненужное сочинение. Одна Лена правильно понимает вред Женькиной баллады.
— Брось, Иван, дай спокойно посидеть, — отмахнулся Борис, не отрываясь от шахмат.
Женя еще в цехе сказал Борису: «Мне нужно с тобой серьезно поговорить». И не решается. Ванька виноват: вцепился в человека, не дает вздохнуть. Опустил Женя глаза, стиснул зубы — и молчит.
— Вам не музыка нужна, а хорошая порка! — это рассерженный Ваня кинул ребятам в ответ на приглашение посидеть послушать Аркашкину музыку.
Ваня одернул свою непременную черную косоворотку, набросил на плечи куртку и ушел из клуба. Он вернулся на завод — поговорить с Костей и Мариной, оба работали в вечерней смене. Вспомнив, что и Коля Курдюмов сейчас в смене, зашагал к автоклавному цеху.
