Предпоследняя правда полностью

– Я полагаю, – сказал Адамс, – что ты сваливаешь из Шайенна к чертовой матери так часто, как позволяет закон. – Согласно закону Дисциплинарного совета, двенадцать часов из каждых двадцати четырех новый хозяин должен был проводить в своем поместье.

– Я приезжаю сюда. Я работаю. Вот как сейчас. – Лантано вернулся к клавиатуре Мегавака 6-V; Адамс последовал за ним. – Как ты и сказал, Адамс, у меня есть работа. Я надеюсь выжить и закончить ее. – Лантано вновь сел за клавиатуру и вчитался в копию своего текста.

– Что же, это хотя бы никак не повредило твой разум, – сказал Адамс.

Лантано улыбнулся.

– Спасибо.

Целый час Джозеф Адамс стоял рядом, наблюдая, как Лантано вводит свою речь в Мегавак 6-V. И когда он полностью прочитал ее – и потом, когда компьютер передал речь на симулякр, услышал ее реально прозвучавшей из уст величественной, седой, отеческой фигуры самого Тэлбота Янси, – то почувствовал просто подавляющую беспомощность своей собственной речи. Страшный, поразительный контраст.

То, что он сейчас доставал из своего портфеля, было в сравнении с этой речью просто лепетом новичка. Он почувствовал, как соскальзывает куда-то вниз. В беспамятство, в забытье.

Откуда этот обгоревший от радиации мальчишка, еще не получивший толком статуса Янси-мэна, берет такие идеи? – спросил себя Адамс. И еще эта способность их выражать. И плюс еще опыт, чтобы точно знать, как компьютерная обработка повлияет на итог… и как они в конце концов прозвучат из уст симулякра на камеру? Разве не годы нужны, чтобы научиться всему этому? Ему самому потребовались годы, чтобы достичь своего уровня, узнать все то, что он сейчас знал. Написать фразу – и, изучив ее, понимать примерно, то бишь с достаточной точностью, какой она станет на своей заключительной фазе, в звучании. Что, говоря другими словами, появится на телеэкранах у миллионов танкеров под землей, у тех, кто смотрел и верил, кто день изо дня слепо шел за материалами для прочтения – что за дурацкое название!

Нет, подумал Адамс, это вежливый термин для бессодержательного содержания. Но и это было не вполне так; взять хотя бы речь молодого Дэйва Лантано здесь и сейчас. Она сохраняла изначальную иллюзию – и даже, вынужден был неохотно признать Адамс, усиливала иллюзию реальности Янси, но впридачу…

– Твоя речь, – сказал он Лантано, – не просто умная. В ней есть настоящая мудрость. Как в одной из речей самого Цицерона. – Он с гордостью возводил обычно свои собственные речи к столь блестящим ораторам древности, как Цицерон и Сенека, к речам в исторических пьесах Шекспира, к Томасу Пейну.

Запихивая страницы своей речи обратно в портфель, Дэвид Лантано серьезно ответил:

– Спасибо за столь высокую оценку, Адамс; получить ее именно от тебя дорогого стоит.

– Почему именно от меня?

– Потому что, – задумчиво сказал Лантано, – я знаю, что, несмотря на твои скромные способности… – тут он бросил на Адамса быстрый и острый взгляд, – …ты на самом деле пытался. Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. Есть кое-что – слишком легкое и слишком дурное, – чего ты тщательно всегда избегал. Я несколько лет наблюдал за твоей работой, и я вижу разницу между тобой и большинством остальных. И Броуз тоже видит эту разницу, и, несмотря на то что он больше твоих речей рубит, чем врубает, он уважает тебя. Он вынужден.

– Ну… – протянул Адамс.

– Тебя никогда не пугало, Адамс, видеть, как лучшие твои творения отклоняются в Женеве? На самом верху, пройдя уже все остальное? Тебя это просто раздражало или… – Дэвид Лантано внимательно всмотрелся в него. – Да, и это до сих пор тебя пугает.

После паузы Адамс признал:

– Да, я боюсь. Но только по ночам, когда я не здесь, в Агентстве, а наедине с моими лиди на своей вилле. Не тогда, когда я непосредственно пишу, или ввожу речь в компьютер, или отсматриваю сам симулякр… не тут, где… – Он махнул рукой. – Здесь я занят делом. Но всегда, когда я один. – Он смолк, поражаясь, как это он ухитрился выдать самые глубокие свои чувства этому молодому незнакомцу. Любой Янси-мэн неохотно и с опаской делился с коллегой чем-то личным, ибо любая личная информация могла быть использована против тебя в этой неустанной гонке за то, чтобы стать единственным спичрайтером для Янси, а по факту самим Янси.

– Здесь, в Агентстве, – невесело сказал Дэйв Лантано, – в Нью-Йорке, мы можем состязаться друг с другом, но в глубине, в сущности, мы единая группа. Корпорация. То, что христиане называли конгрегацией, объединением… очень значимый, многозначный термин. Но в шесть вечера каждый из нас садится в свой флэппл и улетает. Пересекает опустевший континент и добирается до замка, населенного металлическими конструкциями, что двигаются и говорят, но они… – он махнул рукой, – холодные, Адамс; лиди – даже тех продвинутых типов, что возглавляют совет, – они холодные. Что остается? Захвати парочку из своей свиты плюс всех из прислуги, кого сможешь затолкать во флэппл, и лети в гости. Каждый вечер.