Предпоследняя правда полностью

– Я знаю, что те из нас, кто поумнее, так и поступают, – сказал Адамс. – Их не застать дома. Я тоже пытался; прилетал в свое поместье, ужинал и сразу улетал снова. – Он подумал о Колин, а потом о своем соседе Лэйне, когда тот еще был жив. – У меня есть девушка, – сказал он негромко. – Она тоже из Агентства; мы встречаемся и разговариваем. Но это панорамное окно библиотеки в моей вилле…

– Не смотри на этот туман и скалистый берег, – сказал Дэвид Лантано. – Он тянется к югу от Сан-Франциско на сотню миль; одно из самых мрачных мест на Земле.

Адамс растерянно моргнул. Откуда Лантано мог настолько точно знать, что он имел в виду, угадать его боязнь тумана; выглядело так, словно юноша прочел его самые потаенные мысли.

– А сейчас я бы хотел взглянуть на твою речь, – сказал Лантано. – Раз уж ты изучил мою настолько подробно, насколько возможно, – а в твоем случае это означает весьма подробно. – Он глянул на портфель Адамса цепким взглядом.

– Нет, – сказал Адамс. Он просто не мог показать свою речь, уж точно не после такого сильного и свежего выступления, которое только что видел и слышал.

Материал для прочтения, составленный Дэвидом Лантано и столь эффектно зачитанный симулякром Янси, обсуждал трудности и лишения. Бил в самое сердце главной проблемы танкеров… по крайней мере, насколько он понимал ее по докладам политкомиссаров танков правительству Эстес-парка, которые тамошние чиновники получали и, в качестве обратной связи, распространяли среди всех сотрудников Агентства – и особенно среди спичрайтеров. В качестве единственного для них источника знаний о том, насколько хорошо удается донести до аудитории их материалы.

Будет очень интересно изучить доклады политкомиссаров относительно этой речи Лантано, когда ее наконец пустят по кабелю. Это займет не меньше месяца, но Адамс сделал для себя пометку, записал официальный кодовый номер речи и пообещал себе внимательно отслеживать отклики обратной связи, когда они начнут поступать из убежищ по всему миру… как минимум по ЗапДему, но, возможно, если ответ будет достаточно хорошим, советские власти запросят точную копию катушки Мегавака 6-V с речью, скормят ее собственному компьютеру в Москве и запрограммируют свой симулякр… и вдобавок Броуз в Женеве, если захочет, изымет запись, оригинал ее, и объявит формально и официально основным источником, на котором все спичрайтеры Янси во всем мире будут обязаны в дальнейшем выстраивать свои материалы. Речь Лантано, если она действительно была так хороша, как показалось Адамсу, имела все шансы стать одним из редких краеугольных камней, «вечных» деклараций, встроенных в саму стратегию организации. Какая честь! И парень был так чертовски молод.

– Скажи, как тебе удалось столь прямо взглянуть на вещи? – спросил Адамс молодого смуглого и только начинающего Янси-мэна, у которого пока даже не было поместья и который ночевал в смертельно опасной горячей точке, умирая, терпя ожоги, но все равно блестяще выполняя свою работу. – Как ты можешь открыто обсуждать тот факт, что танкеры там, внизу, на систематической основе лишены того, на что имеют право? Ведь ты открыто произнес это в своей речи. – Он дословно помнил слова Лантано – так, как они прозвучали из уст Янси, с его мужественным подбородком. Правда, то, что ты, Тэлбот Янси, искусственный и в каком-то смысле несуществующий Протектор, сказал танкерам, – скажешь им через пару недель, когда запись пройдет проверку в Женеве, а она точно ее пройдет, – этого все же мало. Сами ваши жизни неполны, в том смысле, который имел в виду Руссо, когда говорил о том, что все люди рождаются одинаковыми, приходят на свет свободными – но повсюду они в оковах. С поправкой на этот день и нашу эпоху – ибо, как только что прямо и подчеркнула речь, они родились на поверхности мира, но поверхность эта, с ее воздухом и солнечным светом, холмами, океанами, ручьями, со всем, что можно увидеть, и потрогать, и понюхать, одним движением была у них отнята, так что они остались в жестянке субмарины, фигурально выражаясь, теснящиеся в жилых ячейках под искусственным, фальшивым светом, чтобы дышать переработанным очищенным воздухом, слушать обязательную записанную музыку и сидеть целый день по рабочим местам, собирая лиди для… но здесь даже Лантано не мог продолжать дальше. Не мог сказать – для цели, которой вы сами не знаете. Для того, чтобы каждый из нас тут, наверху, мог умножить свою свиту, которая ждет нас, следует за нами, копает для нас, строит, отскребает и кланяется… вы сделали нас баронами в баронских замках, а вы сами – нибелунги, гномы в шахтах; вы трудитесь на нас. А мы даем вам взамен материал для прочтения. Нет, речь об этом не говорила – да и как бы она могла? Но в ней признавалась правда о том, что танкеры имели право на нечто, чего у них сейчас нет; что они оказались ограблены. И что ограбленными, обокраденными оказались все они, все миллионы, и что ни моральной, ни юридической помощи все эти годы не существовало.