Предпоследняя правда полностью

И это было так очевидно, ведь тема поднималась вновь и вновь в каждой из двадцати пяти мастерски сложенных вместе серий. Такой была «окончательная» история Второй мировой войны – во всяком случае, для жителей ЗапДема.

Зачем это смотреть? Адамс спрашивал себя снова и снова, пока курил свою сигарету, подрагивая от физической и моральной усталости. Я же знаю, что тут демонстрируется. Что Гитлер был эмоциональным, ярким, капризным и нестабильным – но это само собой; это же было так естественно, лгал фильм. Потому что он был просто-напросто гением. Как Бетховен. А все мы восхищаемся Бетховеном; гениям мирового уровня нужно прощать их эксцентричность. И да, надо признать, что Гитлера в конце концов довели до края, до психопатической паранойи… из-за нежелания Англии понять, осознать грозящую реальную опасность от сталинской России. Особенности личности Гитлера (а он, что ни говори, подвергался огромному и длительному стрессу во время Первой мировой войны и Веймарской депрессии, как и все немцы) заставили более флегматичных в целом англосаксов ошибочно предположить, что Гитлер «опасен». А на самом-то деле – серию за серией Алекс Сорберри будет промурлыкивать этот месседж – обычный ЗапДемовский телезритель откроет для себя тот факт, что Англия, Франция, Германия и Соединенные Штаты должны были стать союзниками. Против настоящего злодея, Иосифа Сталина, с его манией величия и планами по захвату мира… неопровержимо подтвержденными действиями СССР после войны, когда даже Черчилль вынужден был признать, что Советская Россия и есть настоящий враг.

…И была им всегда. Коммунистическая пропаганда, пятая колонна в странах Западной Демократии, все же смогла каким-то образом обмануть людей, даже правительства… даже Рузвельта и Черчилля, и то же самое в послевоенном мире. Взять, к примеру, Элджера Хисса… взять Розенбергов, что украли секрет Бомбы и передали его Советской России.

Взять, к примеру, эпизод, с которого начиналась четвертая серия Версии A. Прокрутив ленту, Адамс остановил ее на этом эпизоде и приник к окулярам сканера, этого современного технологичного хрустального шара, в который смотрели, чтобы узнать – не будущее, но прошлое. И…

И даже не прошлое. А тот фейк, который он сейчас и наблюдал.

Перед его глазами развертывалась сцена из фильма с закадровым комментарием неизбежного, бесящего уже Алекса Сорберри и его масляным умелым журчанием. Сцена, ключевая для итоговой морали Версии A, которую Готтлиб Фишер при буквально небесной помощи военной элиты ЗапДема желал во что бы то ни стало донести до аудитории, – другими словами, это был raison d’être, смысл существования всех двадцати пяти серий Версии A, каждая по часу.

Сцена, что в миниатюре разыгрывалась перед ним, демонстрировала встречу трех глав государств – Рузвельта, Черчилля и Сталина. Место действия: Ялта. Зловещая, роковая Ялта.

И вот три мировых лидера сидели в поставленных рядом креслах, позируя фотографам; это был исторический момент, значение которого было непередаваемо велико. И никто из живых не смеет забыть его, потому что именно здесь – лился голос Сорберри – было принято судьбоносное решение. Вы сами видите его сейчас своими глазами.

Какое решение?

Профессионально вкрадчивый голос шептал в ушах Джозефа Адамса: «На этом месте, в эту минуту, была согласована сделка, что должна была определить судьбу человечества на поколения вперед, еще не рожденные поколения».

– Окей, – громко сказал Адамс, вспугнув безобидного коллегу, сидящего за сканером напротив него. – Извините, – сказал Адамс и дальше уже просто думал, не проговаривая вслух: ну же, давай, Фишер. Покажи нам эту сделку. Как говорится, лучше один раз увидеть. Покажи – или заткнись. Докажи основной посыл этого затянутого «документального» фильма – или проваливай.

И он знал – поскольку много раз видел это раньше, – что создатель фильма как раз собирается показать ее.

– Джо, – раздался рядом женский голос, разбивающий его тугую сосредоточенность; он откинулся назад, поднял взгляд и увидел, что напротив стоит Колин.

– Обожди, – попросил он у нее. – Не говори ничего. Буквально секунду. – И он вновь приник к своему сканеру, пылкий и напуганный, словно какой-нибудь бедолага танкер, подумал он, который в ужасе своей фобии чувствует – а точнее, воображает, что чувствует, – запах Вонючего иссыхания, обонятельный предвестник смерти. Но я-то не воображаю это – Джозеф Адамс знал точно. И ужас внутри него рос, пока не стал невыносимым, но он все же продолжал смотреть, и все это время Александр Сорберри шептал и мурлыкал, и тогда Джозеф Адамс подумал: так ли чувствуют это они там, внизу? Чувствуют ли хоть какой-то намек, след реальности за тем, что они видят? Догадываются ли, что мы кормим их своей собственной адаптацией… И от этой мысли он окаменел.

Сорберри вновь замурлыкал: