Предпоследняя правда полностью

Лишь только защитный экран вокруг города был взломан, потребовалось всего несколько секунд, чтобы проникнуть внутрь и совершить все это.

Пятнадцать лет Детройт оставался невредимым. Ну что же, маршал Харензани, встречаясь в надежно защищенном Кремле с Верховным Советом, мог теперь заплатить художнику за изображение еще одного шпиля на дверях их кабинета. Как символа прямого попадания. Записать на свой счет еще один американский город.

Но в разум Николаса, пробиваясь сквозь ужас увиденного, уничтожения одного из немногих оставшихся центров западной цивилизации – в которую он искренне верил и которую любил, – стучалась все та же мелочная, эгоистичная и недостойная мысль. Это будет означать повышение квоты. Все больше придется производить под землей, поскольку с каждым днем наверху оставалось все меньше.

Нуньес прошептал:

– Янси объяснит сейчас. Как это могло случиться. Будь готов. – И Нуньес, конечно же, был прав, потому что Протектор никогда не сдавался; Николаса восхищало в этом человеке его упорное, упрямое нежелание признать, что этот удар был смертельным. И все же…

Они все же достали нас, понял Николас… и даже ты, Тэлбот Янси, наш духовный, политический и военный лидер, достаточно смелый, чтобы жить в своей наземной крепости в Скалистых горах; даже ты, дорогой друг, не сможешь обернуть вспять произошедшее.

– Друзья мои, американцы, – раздался голос Янси – и в нем не слышалось даже усталости! Николас моргнул от неожиданности, настолько бодро это прозвучало. Казалось, Янси абсолютно не взволнован, проявляя стоицизм в лучших традициях своего родного Вест-Пойнта; он увидел все, понял и принял, но не позволил эмоциям вмешаться в свою холодную рассудительность.

– Вы все видели, – продолжал Янси своим глубоким голосом человека пожившего, опытного старого воина, бодрого телом и духом, далекого от дряхлости… столь непохожего на умирающую оболочку человека на больничной койке, у которой дежурила Кэрол, – ужасное событие. От Детройта не осталось ничего, а как вы знаете, его прекрасные автоматические фабрики вырабатывали серьезную долю военной продукции все эти годы; и сейчас все это потеряно. Но мы не потеряли ни одной человеческой жизни, той единственной ценности, от которой мы не можем отказаться и никогда не откажемся.

– Хорошо подмечено, – пробормотал Нуньес, лихорадочно записывая.

Внезапно рядом с Николасом появилась Кэрол Тай, все в том же белом халате и туфлях; он инстинктивно встал, встречая ее.

– Он скончался, – сказала Кэрол. – Соуза. Вот только что. Я немедленно заморозила его; поскольку была рядом с ним, потери времени не было вовсе. Ткани мозга не пострадают. Он просто ушел. – Она попыталась улыбнуться, и глаза ее наполнились слезами. Николас был шокирован; он ни разу не видел Кэрол плачущей, и что-то внутри него ужаснулось этому зрелищу, как дурному, опасному, недоброму знаку.

– Мы выдержим и это, – продолжалась кабельная аудиотрансляция из крепости Эстес-парк, а на экране появилось лицо Янси; картины войны, картины рушащейся или превращающейся в раскаленный газ материи постепенно поблекли на заднем плане. И вот уже на экране был только прямой и строгий человек за большим дубовым столом, в каком-то тайном месте, где Советы – даже их кошмарные новые ракеты «Сино-20» с лазерным наведением – никак не смогут его найти.

Николас усадил Кэрол и привлек ее внимание к экрану.

– С каждым днем, – сказал Янси – и сказал с гордостью, спокойной и рассудительной гордостью, – мы становимся сильнее. Не слабее. Вы становитесь сильнее. – И тут он – Николас готов был поклясться чем угодно – взглянул прямо на него. И на Кэрол, и на Дэйла Нуньеса, и на Стю с Ритой, и на всех остальных здесь, в «Том Микс», на каждого, кроме Соузы, который был мертв; а уж если ты мертв, понял Николас, то никто, даже Протектор, не может тебе сказать, что ты становишься сильнее. И еще, когда ты умер только что, мы тоже умерли. Если только мы не достанем эту поджелудочную – любой ценой, от любого гнусного барыги с черного рынка, что обкрадывает военные госпитали.

Раньше или позже, осознал Николас, несмотря на все запрещающие это законы, мне придется выйти на поверхность.

Когда образ «неимоверно-круче-тебя» Протектора Янси, его лицо из стали и дубленой кожи исчезли с экрана и тот обрел свою первозданную матовую серость, комиссар Дэйл Нуньес вскочил на ноги и обратился к собравшимся:

– Ну а теперь, ребята, – вопросы.

Аудитория осталась неподвижной. Настолько неподвижной, насколько могла быть – чтобы за это ей ничего не было.

Выборная должность требовала – и Николас поднялся и встал рядом с Дэйлом.

– Между нами и правительством в Эстес-парке должен быть диалог, – сказал он.

Чей-то резкий голос сзади – не разобрать, мужской или женский, – задал вопрос:

– Президент Сент-Джеймс, умер ли Мори Соуза? Я вижу, что доктор Тай здесь.