– И остальные кассеты с записями в этом шкафу?..
– Да, все это Янси. Предыдущие его выступления. Здесь больше чем за год.
– А это вообще законно?
Кэрол собрала вместе все пять копий свидетельства о смерти Мори Соузы и вложила их в приемное устройство телефакса, который вот-вот должен был отправить их по проводам в архивы Эстес-парка.
– Я проверяла. Фактически да, это законно.
Николас облегченно выдохнул.
– Иногда мне кажется, что ты чокнулась.
Ее мысли вечно устремлялись в каких-то неожиданных и странных направлениях, а блеск и сила ее могучего разума постоянно ставили его в тупик; он никогда не поспевал за ней и потому все больше почтительно благоговел перед ней.
– Объясни, – попросил он.
– Заметил ли ты, – сказала Кэрол, – что в своей речи в прошлом феврале Янси, используя выражение
Он устало и раздраженно пожал плечами.
– Отпусти меня спать, давай поговорим об этом как-нибудь в другой…
– Затем, – непреклонно продолжала Кэрол, – в своей речи от третьего мая он еще раз использовал этот термин. Та памятная речь, в которой он сообщил нам, что Ленинград полностью уничтожен… – Она вновь оторвалась от своей таблицы. – И это снова было «ку-де-гра». Не «грас». Возврат к прежнему произношению. – Она вернула таблицу в ящик и вновь закрыла его. Николас заметил, что это потребовало – наряду с поворотом ключа – еще и нажатия пальца. Замок открывался только по ее отпечаткам пальцев, и даже с дубликатом ключа – или ее ключом – остался бы закрытым. И открылся бы только для нее.
– И что?
– Я не знаю, – сказала Кэрол. – Но это должно что-то означать. Кто ведет войну на поверхности?
– Лиди.
– А где же все люди?
– Ты что, решила поиграть в комиссара Нуньеса? Допрашивать людей после отбоя, когда они должны быть давно…
– Все люди в убежищах, антисептических танках, – сказала Кэрол. – Под землей. Как мы. И тут ты просишь артифорг, и тебе заявляют, что они доступны только для военных госпиталей – судя по всему, на поверхности.
– Я не знаю, где находятся военные госпитали, да и знать не хочу, – сказал он. – С меня довольно того, что у них есть приоритет, а у нас нет.
– Если войну ведут лиди, то кто же находится в военных госпиталях? Лиди? Нет. Поврежденных лиди спускают вниз, на ремонт в мастерские, в том числе и к нам. А ведь лиди сделаны из металла, и поджелудочной железы у них нет. Да, наверху есть
Николас молчал; Кэрол была кругом права.
– Что-то, – сказала она, – очень сильно не так. Военных госпиталей не должно быть, потому что нет ни гражданских, ни солдат, что были бы ранены в боях и нуждались в артифоргах. И тем не менее артифоргов нам не дают. Например, мне для Соузы; хотя они прекрасно знают, что без Соузы нам не выжить. Подумай об этом, Ник.
– Хммм, – промычал он.
Кэрол тихо сказала:
– Тебе придется отреагировать, Ник. Хмыканьем тут не отделаешься. И сделать это придется очень скоро.
На следующее утро, едва проснувшись, Рита сказала:
– Я видела, как ты прошлым вечером ушел с этой женщиной, этой Кэрол Тай. Зачем?
Николас, заспанный и взъерошенный, еще даже не бритый, не успевший ни ополоснуть лицо, ни почистить зубы, пробурчал:
– Нужно было подписать свидетельства о смерти Соузы. Чисто деловой вопрос.
Он прошлепал к ванной комнате, которую они с Ритой делили с ячейкой справа, и обнаружил, что та заперта изнутри.
– Окей, Стю, – сказал он. – Кончай бриться и открывай дверь.
Дверь открылась; и в самом деле там был его младший брат – и действительно стоящий у зеркала и изо всех сил бреющийся с виноватым видом.
– Не обращай на меня внимания, – сказал Стю. – Заходи, и…
Из соседней ячейки донесся визгливый голос его жены Эди:
– Мы сегодня первые в ванную, Ник; твоя жена вчера вечером заняла ее на целый час со своим душем. Так что подожди, пожалуйста.
Сдавшись, он захлопнул дверь в ванную и побрел в кухню – которую они ни с кем не делили, ни справа, ни слева, – и поставил кофе на плиту. Кофе был вчерашний; у Николаса не было сил заваривать свежий, да и синтетических кофейных зерен уже почти не оставалось. До конца месяца они точно исчерпают все свои запасы, и придется клянчить, выменивать или брать взаймы у соседей, предлагая свой рацион сахара – они с Ритой, к счастью, мало его употребляли – в обмен на странные маленькие и коричневые эрзац-зерна.
А уж настоящих кофейных зерен, подумал он, я мог бы употребить сколько угодно. Если бы они существовали. Но, как и все остальное, зерна синтекофе (так они числились в накладных) были жестко нормированы. За все прошедшие годы его разум смирился с этим. Но тело требовало еще.
