...Медленно ползет длинный эшелон по голой, выжженной, вытоптанной, изжеванной снарядами и бомбами сталинградской земле.
Внутри маленького вагончика, где едут наши герои, залаживается своя дорожная жизнь. В средней части вагончика сняты скамейки, здесь установлена печуужа с трубой, выходящей в крышу вагона.
Одноглазый парень "оккупировал" две скамейки, ближайшие к печке. На одной он уложил девочку, на другой готов растянуться сам, но ему мешает черненькая девушка.
— Эй, боец! — говорит она свободным, независимым тоном.
— Освобождай койку!
— Еще чего! У меня тут ребенок!
— А у меня?.. — черненькая показывает глазами на бременную подругу. Хуже всякого ребенка.
Одноглазый парень послушно освобождает койку. И тут же испуганно вскакивает девочка
— Ты куда?..
— Да никуда! Что ты, глупенькая? Я же с тобой, — с нежностью, странной для его мужественного облика, смуглого, заветренного лица и преречеркнутого повязкой глаза, отвечает боец и пристраивается на лавке рядом с девочкой.
Черненькая смотрит на него с удивлением.
— Сестренка? — спрашивает она,
— Дочка, — твердо глядя ей в глаза, отвечает боец. Появляется с ворохом сена полная, добродушная женщина, едва не опоздавшая на поезд.
— Хоть на полу, да все к теплу поближе, — весело говорит она, сваливая ворох сена возле печурки.
— Что ж вы, тетя наша, — замечает одноглазый.
— Это как же тебя, милок, понять?
— А так, что вы всю оборону под самым жутким огнем обитались, а тут...
Другие пассажиры прислушиваются к их разговору.
— Правда твоя! — радостно говорит женщина. — Только тебе-то откуда известно?
— Да вы же нас козьим молоком поили! Вас тетя Паша звать. Вы в землянке за литейной проживали.
— Верно! Ты, стало быть, с четвертой минометной. То-то и мне твоя личность будто приметная.
— Откуда же молоко бралось? — с профессиональной заинтересованностью спрашивает корреспондент Сергеев. Он раскуривал самокрутку от печи.
— У тети Паши там коза была, — с улыбкой говорит одноглазый. — Потому, верно, и не ушла, что козьим молоком нас поддерживала.
— Да будет тебе! — отмахнулась тетя Паша — Какое с козы молоко!..
— И все это под огнем?!. Непонятно
— И мне, милый, непонятно, — отвечает тетя Паша, — а было...
— А куда девалась кормилица-то наша?
— Убило ее осколком.
Парень словно ищет козу в вагоне.
— Нет я уж теперь до конца посевной не вернусь, — видимо, отвечая кому-то из товарищей, говорит инструктор Афанасьев.
— Как это спокойно мы сейчас говорим "до конца посевной", — обращается к Афанасьеву корреспондент. — А еще десять дней назад ну кто об этом мог думать?
— "Поле великой битвы вновь становится пахотой" — вот вам название для очередной статьи, — скрывая под шутливостью иное, серьезное чувство, говорит Афанасьев. — Как вам нравится заголовок?
— Что же, неплохое название! — улыбается корреспондент.
— Хорошо с вами, — замечает Сердюков, — а мне пора сходить. — Он встает и застегивает плащ.
— Счастливого пути! — отзывается Сердюков и идет к выходу.
— Тут вроде нет остановки, — говорит корреспондент.
— Иван Иванович, погодите!..
— Нельзя, брат, — оборачивается Сердюков. — Люди ждут, КАДРЫ!.. подчеркивает он последнее слово.
Трое его товарищей подымаются и следом за ним выходят в тамбур.
Подобрав полы дождевика, Сердюков деловито и спокойно кидается с подножки в заглохший сумрак мартовского дня. С трудом удержавшись на ногах, он через рельсы шагает туда, где его ждут люди... Вечерний режим.
Бегут голые поля, хранящие на себе следы и знаки великой битвы: где зарывшийся носом в землю немецкий бомбовоз, где покрывшийся ржавчиной тяжелый танк, где разбитая повозка, или труп лошади; полнятся вешней водой огромные воронки.
У печки одноглазый парень беседует с тетей Пашей.
— А все же тебе повезло! Много ли с вашей четверки народу уцелело?
— Почитай, никого...
— Почти никого...
(Гнетущая тишина)
— Верно это, что одним глазом в глубину не видишь? — вмешивается черненькая девушка.
— Враки! Вон, за окном водокачка, за ней дерево, дальше — лужа, а еще дальше — роща чернеет.
— Точно! — радостно подтверждает черненькая.
И тут, лязгая буферами, тесня самого себя своим членистым телом, эшелон замедляет ход и останавливается возле развалин, бывших некогда станцией.
Среди развалин ржавеют куски железа, гильзы от снарядов и патронов, немецкие каски, жестяные коробки мин. Внезапно все это исчезает за вагонами и платформами встречного эшелона В окнах мелькают товарные вагоны, цистерны с горючим, платформы, груженные сельскохозяйственными и строительными машинами, грузовиками, кирпичом, бревнами, досками, песком.
— На поправку! — счастливым голосом говорит тетя Паша — Такой город в первую очередь восстановят.
— И будет он самым красивым на свете! — убежденно отзывается черненькая.
Эшелон прошел. Через рельсы в сопровождении бойца, который тащит баул и большой темный предмет, напоминающий футляр от аккордеона, спешит женщина в распахнутой котиковой жакетке, с крашеной золотистой головой.
— Видать, попутчицей будет, — замечает тетя Паша. Из окна видно, как козыряет боец, прощаясь с новой пассажиркой.
