Но вот и она сама с шумом появляется в вагоне и сразу направляется к печке.
— Гражданочка, тут местов свободных нет! — полушутя выкрикивает черненькая.
— Да будет тебе! — останавливает ее тетя Паша — Они рядком со мной устроятся.
Но женщина, опустив на пол свои пожитки, с восторгом глядит на черненькую.
— Ой, до чего здорово вы сказали! Как настоящая кондукторша. Сразу вспомнилась Москва, трамвай, вечерняя толчея, огни!..
— А я и есть кондукторша, — смеется черненькая. — Только не московская, а ленинградская... Таврическая! — выкликает она высоким, пронзительным голосом. — Литейный проспект!.. Пять углов!..
Подхватив игру, вновь прибывшая изображает "классического" пассажира:
— "Один до Финляндского!.. Чего толкаешься?.. Шляпу надел, поезжай в такси!.." Простите, это мы вспоминали прошлое.
Смех.
— А вы кто сами будете? — интересуется черненькая.
Тряхнув золотистой, с проседью, головой и чуть распахнув жакет, под которым на шелковой кофточке посверкивает Красная Звезда, женщина отвечает немного вызывающе:
— Артистка!
— Знаменитая? — с легкой ехидцей спрашивает черненькая.
— Да! В своей квартире!
— Ну зачем так! — сразу добреет черненькая. — Ордена небось задаром не дают.
— Задаром, конечно, нет — безапелляционно заявляет артистка. — Мне, например, дали за глупость.
— Вот это да! — восхищен одноглазый. — Сроду такого не слыхал.
— Мы выступали с концертной бригадой на Западном фронте, и в одном городке командир части попросил сыграть "Лунную сонату". Пианиста у нас с собой не было, я же умела только подыгрывать одному парню, кидавшему шары и кольца, и двум девушкам, стоявшим друг у дружки на голове. Да еще одному старому дядьке, который теннисные мячи глотал. И вот администратор говорит мне: "Выручай". Словом пришлось играть. И вот, играю и чувствую, что пот с меня в три ручья течет, до смерти боюсь соврать. Там одно трудное место есть — еще когда я девчонкой была и подавала несбыточные надежды, всегда на нем спотыкалась. Играю, а про себя твержу: "Господи, пронеси, Господи, пронеси!"..!
Наплывом возникает дощатая сцена, черное крыло рояля,
отражающее лица бойцов и офицеров, затем
взмокшее от волнения лицо артистки и ее руки,
бегающие по клавиатуре. Мощный звук рояля вдруг
усиливается в неимоверной степени, словно это уже не
рояль, а взрывы. Артистка самозабвенно играет,
ничего не замечая вокруг. В крышке рояля уже не
отражаются лица слушателей, что-то звенит, рушится,
и снова властвует рояль. Кончила испольнительница и
в изнеможении откинулась на стуле. Тишина. Она смотрит
в зал пыль, пустота, выбитые стекла, опрокинутые скамейки,
стулья, и лишь посреди первого ряда сидит командир,
прикрыв глаза рукой. Но вот он встает и начинает
бешено аплодировать.
Вагон. Рассказывает артистка.
— Оказывается, немец налет сделал и парочку фугасов под самые окна уложил. Все люди в укрытие спустились, а я ничего не заметила. Ну, этот командир меня к ордену представил. За проявленные доблесть и геройство. А надо бы за проявленную дурость.
— Чего зря говорить, правильно вас наградили, — заключает тетя Паша. А сюда как попали?
— Ну, надо же было орден оправдать. Сперва я в Ленинград сунулась. Там выступала, пока ногами вперед через Ладожское не вывезли. Отлежалась и на Сталинградский махнула. Здесь и работала в частях. Даже стихи читала. Мне сказали: раз артистка, значит, должна все уметь. Это был какой-то ужас.
— Да, в окопах не сладко! — усмехнулся одноглазый.
— Я говорю о своем чтении, — сухо поправляет артистка.
— Можно аккордеончик? — спросил Гребнев.
— Пожалуйста'
— Никто не возражает?
— Да нешто кто против музыки возразит! — говорит тетя Паша.
Гребнев играет и негромко поет:
На Смоленской дороге метель, метель, метель.
На Смоленской дороге столбы, столбы, столбы.
и т.д.
Медленно замирает отыгрыш мелодии,
в вагоне темнеет.
...Ночь. Тихо горят свечные фонари в двух концах вагона, да печурка бросает отсвет на лица спящих. Покачивается вагон.
Но вот зашевелился прикорнувший сидя инструктор Афанасьев. Обеспокоенно глянул в окно и осторожно, стараясь не шуметь, поднялся, застегнул дождевик. И тут же проснулся Гребнев, и приоткрыл заспанные глаза корреспондент.
— Погодил бы до станции, товарищ Афанасьев, — говорит Гребнев.
— Нельзя, брат, у меня сев. Это тебе не членские взносы собирать, отшутился Афанасьев.
— Опять ведь швы разойдутся, — тоскливо говорит Гребнев.
— Да нет, теперь крепко зашито!
— Ну, тогда и я с тобой, — и Гребнев подымается, опираясь на свою палочку.
— Это зачем же? — сердито говорит Афанасьев. — Тебе от станции ближе.
— Через Воронково доберусь.
— А нога, Владимир Николаевич?.. — присоединяет и свой голос корреспондент.
— Не по-партийному, брат! — укоряет его Афанасьев. — Христосика разыгрываешь!
Гребнев молча выходит в тамбур.
Афанасьев и корреспондент следуют за ним.
— Оба вы ненормальные! — кричит корреспондент. — Как можно в такую темень!..
— Мы солдаты.
— Счастливо оставаться, Сергей Иваныч, — спокойно и благожелательно говорит Гребнев.
