Афанасьев молча пожимает руку корреспонденту. Приноровившись и подобрав плащ, Гребнев прыгает в ночь, следом — Афанасьев. Корреспондент встревоженно следит за ним и Гребнев оступился, упал. Афанасьев помог ему подняться. И вот они зашагали по шпалам, едва различимые в темноте, высокий и маленький, партии рядовые...
Корреспондент с задумчивой улыбкой
возвращается в вагон, закуривает.
Осторожно подымается со скамейки, где она спала рядом со своим приемным отцом, девочка, подсаживается к печи и внимательно, с недетской серьезностью смотрит на тлеющие угли.
Застонала во сне молодая беременная женщина, открыла большие, страдающие глаза, И тут же, с чуткостью любящего сердца, вскочила спавшая рядом на чемоданах черненькая кондукторша.
— Что с тобой?.. Тебе плохо?..
— Не знаю... знобит...
Черненькая хватает свое пальтецо и укутывает подругу.
— Спи, я сейчас подтоплю.
Она быстро подкладывает в печурку березовые щепки.
— А ты чего не спишь, полуночница? — спрашивает она девочку.
— Я думаю, — серьезно и отчужденно отвечает девочка.
— Вот те на!.. О чем ты думаешь?
— О Ленинграде... о многом...
— Ты разве ленинградка? Девочка кивает.
— Значит, мы землячки. А на Волге ты как очутилась?
— Я приехала к бабушке. Эвакуировалась, — медленно и четко произносит она трудное слово.
— Ты так говоришь, будто одна приехала.
— Одна, — так же серьезно и строго подтверждает девочка
— Одна? — кондукторша недоуменно, чуть испуганно смотрит на девочку. Такая махонькая!.. Да как же тебя мамка пустила?
— Мамы уже не было, — тем же страшноватым в своей ровности голосом отвечает девочка.
— Ну так папка.
— Папы уже не было. И Фенички не было. Никого не было. И бабушки тоже нет, ее бомбой убило.
— Господи! — всплеснула руками черненькая.
— Тише! — резко, хоть и вполголоса, сказала девочка — Папа Коля проснется. Он не велит мне про это говорить. И я не говорю никогда. Я думаю.
— И думать не надо. Зачем о такой страсти думать. Ты лучше думай, как с новым отцом заживешь. Он у тебя хороший!
— Я сама знаю. — Это звучит почти надменно.
— Вот и умница! О плохом никогда думать не надо. У тебя столько хорошего будет в жизни, столько интересного, веселого!
И, чувствуя добрую искренность этих слов,
девочка впервые открывается чем-то наивным, детским.
— Папа Коля сказал, что у него есть дома ворон, который умеет говорить. Он много слов знает: грач, греча, гром, гребенка. А я еще новым его научу.
— Золотце ты мое!.. — и вдруг странно замолчала черненькая, отвернулась.
— Чего вы плачете?
— Кто плачет? Глупости какие!.. — незнакомым басом отзывается черненькая и наклоняется к печке.
Девочка смотрит на ее склоненную голову, и что-то вроде слабой улыбки появляется на ее замкнутом лице...
...Утро. Поезд стоит на разъезде. Вдоль состава бежит одноглазый парень с чайником, от которого валит пар. Подымается по ступенькам вагона, входит внутрь.
Корреспондент выкладывает на бумагу свои миноги, готовясь к завтраку.
— Это что ж за змеи такие? — удивленно говорит одноглазый.
— Миноги, — с кислым видом отвечает корреспондент. — Хотите попробовать?
— Миноги? Чудесно! Давайте их сюда! — и артистка не без изящества выкладывает миноги на лист газетной бумаги. — К столу, товарищи.
— А вы присоединяйтесь к нам, — отвечает одноглазый. — Мы тут пир сообща затеяли.
— Эй, боец! — окликает его черненькая. — Тебя за смертью посылать! Где кипяток?
— Есть кипяток, товарищ начальник! — одноглазый парень проходит к печке.
Прихватив ведро с миногами, корреспондент следует за ним. Тут же собран "стол", вокруг которого разместились все пассажиры вагона: артистка, тетя Паша, девочка одноглазого. При чем артистка продолжает выкладывать из своего баула разную снедь: банку тушенки, банку консервированной американской колбасы, сухари, какие-то липкие конфетки. Черноглазая толсто режет хлеб.
— Кому змеи? — кричит одноглазый.
— Я тоже хочу с вами, — говорит жена бригврача, пытаясь подняться с лавки, но черненькая начеку.
— И думать не смей! — она ласково удерживает ее за плечи.
— Врач, что сказал? И все!
Она щедро намазывает хлеб маслом, наливает в кружку молока и несет подруге.
— Ты бы раньше сама поела, Дусенька.
— Авось успею! Вон у нас стол какой! — с гордостью говорит черненькая.
Меж тем остальные начинают энергично насыщаться.
— Я бы солененького чего съела, — говорит жена бригврача.
— А можно?
— И не сомневайся, — вмешивается тетя Паша. — Я, когда первого своего ждала, одной квашеной капустой питалась.
Черненькая тянется за каким-то мясом, но тетя Паша ее останавливает.
— Нет, солонины ей как раз не положено. А вот соленый огурчик — вреда не будет.
Черненькая не без опаски берет за хвост миногу и соленый огурец, относит подруге.
В вагон робко, неуверенно входит неопределенных лет человек с размытыми чертами лица и чаплиновскими усиками, в старомодном пенсне. Садится у прохода на край скамейки.
— Товарищи, у нас новый попутчик!1 — объявляет артистка.
Черненькая с ее чуткой натурой немедленно отзывается на это сообщение:
