– Не понимаю вопроса, – попытался отделаться Рахманинов.
– Я уточняю. Вы надеялись на то, что переложите вину со своих плеч на другие? И уйдете от ответственности?
– Ничего я не надеялся. Я просто сочинял, чтобы отвязаться от расспросов.
– Боже, – услышал он голос матери, – что такое он говорит?
В зале произошло легкое движение.
– То есть попросту лгали? – уточнил прокурор.
– Назовите как угодно. Я выдумывал что попало.
– Для чего? Вы надеялись уйти от приговора?
– Никуда я не хотел уйти, – раздраженно огрызнулся Никита, – мне легче было говорить на другую тему.
– Не дерзите суду, Рахманинов, – сердито обрывает его судья. – Для выяснения истины вы обязаны подробно отвечать на все вопросы.
– Я уже все рассказал на последнем допросе. Зачем заново копаться в этом?
– В суде вопросы могут задавать только вам, – резко парирует судья. – Вы не имеете права задавать вопросы. Потрудитесь излагать факты, а уж суду позвольте их оценивать.
– Виноват, гражданин судья, – равнодушно извиняется Рахманинов.
– Разве вы не понимали, что врать безнравственно? Вы что же, всегда врали? – продолжал свое прокурор.
– Если надо было. Что тут особенного? Многие врут, и я тоже.
– Для чего вы лгали?
– Это очень украшает жизнь. К примеру, если ты скажешь женщине, что без ума от нее, жить без нее не можешь, ей хорошо и к тебе она отнесется теплее. А если правду…
– Ваша философия нас не интересует, – перебивает судья. – Отвечайте на вопросы.
– Вот вы связаны узами брака с Козыревой, угнали ради нее машину, – монотонно продолжает обвинитель, – значит, вы любите ее?
– Нет.
– А что же?
– Это был расчет.
– Какой?
– Женитьба помогала мне освободиться от родительской опеки. Козыревой было хорошо, а мне удобно.
Прокурор задумывается.
– Скажите, а сейчас вы тоже лжете?
– Сейчас я говорю правду.
Потом пошли какие-то уточнения, и снова он отвечал механически, отключив эмоции и мысли. Волна тупой ноющей боли захлестнула его. Он вынырнул из нее, когда услышал:
– Вы пытались лишить жизни человека, хорошего, ценного для общества, из-за машины, – уточнил прокурор. – Вы что же, считаете, что ради исполнения вашей прихоти можно отнять жизнь у человека?
Рахманинов не реагировал, до него дошел лишь конец фразы. Прокурор повторил вопрос.
– Это вышло случайно.
– Случайно? Как же вы могли «случайно» нанести множество ударов по голове и спине гаечным ключом? Чтобы отнять машину и увести ее, вам достаточно было одного-двух ударов, а вы продолжали зверски избивать свою жертву.
– Я не собирался отнимать у него машину.
– Но вы ее увели. Как же можно объяснить это?
– Это уже потом. Когда я думал, что все кончено. Мне уже было все равно.
– Значит, вы уверяете, что не собирались угонять машину Мурадова, когда начали избивать его?
– Нет. Просто, увидев, что он лежит без движения, я уж заодно прихватил и машину. Мое дело было кончено.
– Как же связать показания вашей жены Козыревой о том, что вы поехали в Москву за машиной, с тем, что вы не собирались, по вашим словам, брать машину?
– Я собирался достать машину у отца или у кого-нибудь из друзей. Я обошел многих до этого, но мне не повезло.
– Значит, вы просто так, без всякой корыстной цели, избили хорошего человека?
– Он не был хорошим человеком.
– Это по-вашему. А по отзывам всех, кто его знал, он был честным, прекрасным человеком.
– По отзывам всех, кто знал меня, я тоже был неплохим человеком.
– Не дерзите, Рахманинов, – опять предостерег судья. – Отвечайте на поставленный вопрос. Объясните, за что конкретно вы избили Мурадова?
– Не могу объяснить, но только не из-за машины.
– Значит, если бы возобновить ту ночную ситуацию, вы повторили бы то же самое?
– Сейчас нет.
– Что изменилось?
Рахманинов молчит.
– У меня больше пока нет вопросов.
Прокурор захлопывает блокнот, смотрит на судью. Никите кажется, что лицо его говорит: «Как я ни стараюсь быть спокойным, но вы сами видите…»
– Гражданин Рахманинов, – обращается к нему судья, – вы усугубляете свою вину отказом отвечать. Вы признались в своей вине. Ответьте теперь суду, почему вы раскаиваетесь в содеянном?
На мгновение в голосе судьи Никите слышится что-то отеческое. Он чувствует, как покрывается испариной. Зеленые круги медленно плывут перед глазами, и впервые память касается того, что предшествовало драке. Если бы даже он рассказал об этом, ничего бы не изменилось. Ни для кого из них. Разве что для Сонькиного ребенка.
– Потому что теперь я дорожу своей жизнью, – говорит он раздельно, – а тогда я ее ни во что не ставил. Окажись я слабее, Мурадов не пощадил бы меня. Но оказался сильнее я, вот и вся разница.
– Вы что, серьезно считаете, – брови судьи ползут вверх, – что можете по своему усмотрению вершить суд и чинить расправу?
– Да, тогда я так считал, – говорит Рахманинов, до боли стискивая зубы, чтобы они не щелкали.
– У меня еще вопрос, – заявляет прокурор. – Скажите, подсудимый, что конкретно так подействовало на вас сегодня? Страх перед наказанием?
Рахманинов медлит. Труднее всего ему отвечать прокурору.
