– Постараюсь вам напомнить. Вы говорили, что Мурадов еще не въехал в гараж, когда вы настойчиво потребовали у него машину. Затем вы стали «открывать силой дверцу». Он-де замахнулся на вас ломом, вы отскочили к воротам, но он все равно въехал в гараж. Дверца зацепилась, «в гараже Мурадов сам выскочил из машины». Цитирую ваши показания на последнем допросе. Ссора продолжалась в гараже. Вы подтверждаете это?
– Да.
– Разрешите вопрос? – просит Сбруев. – Мотор у машины в это время работал или был заглушен?
– Работал.
– Значит, чтобы выехать, вам оставалось только сесть в машину и включить передачу? – уточняет Родион.
– Да.
– Почему вы продолжали избиение Мурадова, когда путь уже был свободен?
– Не знаю… Был спор.
– Подсудимый, – бросает со своего места прокурор, – вы отрицаете, что поводом к зверскому избиению Мурадова послужило желание воспользоваться машиной. Значит, можно понять вас так, что вы наносили удары человеку исключительно с целью причинить ему особые мучения?
– Не буду я отвечать, – отворачивается Рахманинов, чтобы не видно было, как сильно дергается его губа. – Не делайте из меня садиста, гражданин прокурор.
– Прекратите полемику! – обрывает судья. – Здесь только суд вправе решать, правомерны ли вопросы обвинения. Никто из вас ничего не делает, Рахманинов. Снова я призываю вас вспомнить, по какой причине началось зверское избиение человека, который уже не мог вам мешать? Какие мотивы были у вас?
– Виноват, – понуро говорит Рахманинов, – плохо помню. Сейчас уже трудно представить… – Он еле ворочает языком, ему хочется прислониться к чему-нибудь. – Если не ошибаюсь, – поднимает он голову, – Мурадов придерживал дверцу. Вот так! Он не давал мне пройти… – Рахманинов что-то чертит рукой в воздухе, потом замолкает.
– Я заявляю ходатайство, – обращается Мокроусов к судье. – Продолжить судебное заседание на месте преступления. Утверждения подсудимого могут быть там проверены в присутствии эксперта. Кроме того, в гараже Рахманинов, очевидно, вспомнит, что произошло после того, как он вынудил Мурадова выйти из машины.
Судья медлит, потом обращается к Родиону. Тот согласен с ходатайством обвинения. Судья начинает совещаться с заседателями.
– Суд удовлетворяет ходатайство, – говорит он, собирая бумаги на столе и уже вставая. – Что ж, это разумно. Завтра же в полном составе выедем на место… Как вы полагаете, – спрашивает старшего по конвою, – возможно будет завтра доставить подсудимого к гаражам?
– Возможно, – кивает лейтенант. – Нужно разрешение и наряд.
– Вы к утру закончите формальности? – уже торопливо договаривает судья.
Лейтенант снова кивает.
– Заседание прерывается. – Судья уже собрал со стола почти все бумаги. – «В пятницу к одиннадцати часам, – диктует он секретарше, – прошу суд и свидетелей быть по адресу Сретенский тупик, гараж… – он справляется в деле, – номер девятнадцать». Повестки вручит секретарь.
Словно в полусне Рахманинов воспринимает заявление судьи о перенесении заседания, из всего сказанного до него доходит лишь одно. Снова отдых. Он согреется и, может быть, уснет. Мысль эта придает ему силы, он затихает на мгновение, мозг его проясняется. И, только выйдя из здания суда на улицу и садясь в тюремную машину, он со всей беспощадностью осознает, что продолжение будет на месте.
В гараж, где все случилось, он уже приезжал со следователем, но тогда они были вдвоем с чужим для него человеком. Теперь же ему предстояло вспоминать происшедшее в присутствии многих далеко не безразличных ему людей, и при этой мысли его, как и утром, захлестывает чувство безнадежности, необратимости всего происшедшего, полной невозвратимости его прошлой, хорошей ли, плохой, жизни.
Присутствие матери, жены Мурадова, Сони, соседей делает невозможным откровенное признание. Он пробует отодвинуть от себя мысли о предстоящем, а там – будь что будет.
Из зала суда Олег вышел с Ириной Васильевной, с тем чтобы, проводив ее, вернуться за Родионом, у которого еще были на Каланчевской свои дела.
По дороге Ирина вспоминала детали, которые не пришли ей в голову на суде. И дома она тоже не могла успокоиться и все возвращалась к одному и тому же, как будто бежала по кругу.
– У этой ссоры какая-то серьезная причина… – говорила она, зажигая свет в столовой. – Я не склонна верить, что в каждом из нас сидит зверь и просто не было повода ему проснуться. – Она раздернула шторы, открывая форточку. – Ну что же вы молчите? Вы еще ни слова не сказали.
Олег следит за ходом ее рассуждений, за сменой выражений на ее лице, попутно сравнивая эту комнату – в мягком свете люстры, с коричневым пианино, причудливо свисающими растениями – со своей невыразительной, неухоженной квартирой, пробуя поместить Ирину и себя в некое производное, которое можно было бы назвать их общим делом, но соединения не получается.
– Вы предполагаете, – говорит он, – что у Рахманинова были какие-то особые счеты с Мурадовым до момента столкновения в гараже? Но почему же это возникло только в тот раз ночью? А если бы они не столкнулись у машины?
