– Почему-то Мурадов именно для Никиты делал исключение и давал ему машину. Зачем-то Никита нужен был Мурадову, он оказывал ему услуги…
– Мать Никиты знала об этом?
Ирина кивнула:
– Ольга Николаевна ворчала, но не вмешивалась в эти отношения. Впрочем, она человек легкомысленный, ей так было спокойнее, видно…
– Кем она работает?
– Была секретаршей, потом завотделом тканей в магазине, а может быть, я ошибаюсь… Но это не то. – Ирина начала метаться по комнате, привычно сцепляя и расцепляя пальцы. – Как поведет себя Никита завтра в гараже? Может быть, перед дракой все же произошел какой-то психический сдвиг?
– Я интересовался, – отозвался Олег. – Экспертиза выявила психопатию, истерические черты… Ничего более.
– А разве не существенно – откуда у человека подобные истерические черты?
– Конечно. – Олег затянулся. – Но сегодня наука на этот вопрос еще не дает ответа. Если Егор Алиевич провоцировал неуравновешенность Никиты – это может быть учтено. Но все равно…
Вдруг он заметил, что лицо ее переменилось, схлынула кровь со щек, под глазами разлились темные круги. Он заторопился.
– Хочу застать Сбруева в горсуде, – извинился он. – Заехать за вами перед гаражами?
– Не надо. – Отказ прозвучал резко, и она протянула обе руки. – Это ведь совсем рядом. Мы поговорим после…
Вернувшись в горсуд, Олег застал Родиона в вестибюле. Тот разговаривал с матерью Рахманинова, вид у него был не очень бодрый. Ольга Николаевна уже подкрасила вспухшие губы, припудрила набрякшие веки и щеки.
– Я передам ему вашу просьбу, – сказал Родион Рахманиновой, заметив Олега.
Минут через десять они сидели в столовой гостиницы «Ленинградская», где с часу до трех кормили дежурными обедами за рубль с небольшим.
– Видал, каков субчик! – возмущался Родион. – А ты говоришь…
– Ничего я не говорю, – усмехнулся Олег.
– Это тебе не энцефалограмма. Это, брат, человеческие компромиссы, ведущие к преступлению. Тут опять Достоевский. Что, ты думаешь, сказала мне сейчас мамаша после заседания? «Дайте, говорит, мне отсидеть за него, это я во всем виновата…» Да, эти типажи на рентгенах не просветишь.
Подошла официантка.
– У тебя в зале был довольно идиотский вид, – сказал Родион, когда они заказали один из двух имеющихся в меню вариантов. – Кстати, из показаний твоей Шестопал тоже вытекает, что с Ольгой Николаевной не все просто.
– Мурадов часто ездил с Никитой. По словам Ирины, их связывало нечто большее, чем компания или дела…
Официантка подала бульон с омлетом.
– Я не смог из него вытянуть на эту тему ни слова! – Родион бросил ложку в бульон. – Ну фрукт…
– Как будто из разных кусков слеплен.
– Из одного куска. Дерьма… Ты только вдумайся – приезжает во Владимир, выдает себя за аспиранта, сына адмирала или генерала. Откуда деньги? Хорошая стипендия и прирабатывает уроками. Машина? У отца взял. Дальше. Чтобы удрать из дома и обосноваться во Владимире, надо жениться – и пожалуйста, он идет в ЗАГС с той же легкостью, как если бы взял напрокат телевизор. Во всем этом поражает лишь одно: что окружающие – актеры, работники гостиницы, служащие театра – все готовы его выгораживать. И может быть, именно за то, что красиво врет, характером легок, широк в кутежах. Оказывается, всем им позарез нужен такой парень, который все умеет организовать, сколотить компанию, развеселить. Он всех знает, всем необходим…
Олег молча глотает бульон. Второе не несут.
– Крутится он, крутится, – продолжает Родион, – а внутри-то пустота, хребта никакого, и вот наступает минута, когда в руке гаечный ключ, рядом человек, препятствующий его желанию, и он не останавливается перед тем, чтобы любой ценой убрать препятствие. Не жадность, не страсть к обогащению, а непривычка к отказу толкает его на зверство.
– Ну а машину-то все же доставал из-за бабы, – говорит Олег задумчиво. – А потом эту же бабу и продал. «По расчету», слышал?
– Глупости, – обрывает Родион. – Это он снова заливает. Какой там расчет! Он спятил из-за нее. Ты еще не знаешь, что он вытворял в этом Владимире.
– Из-за этой лакированной дуры?
– Именно.
– Для чего же он про любовь по расчету сочинил? – поражается Олег.
– А черт его знает. Может, из «благородных» побуждений. Выгородить ее желает.
Официантка принесла второе, поставила по стакану клюквенного киселя.
– И все же согласись, как бы ни трактовать его характер, – Олег смотрит мимо тарелки, – бить до изнеможения, когда уже никакого сопротивления нет, – это уже особое дело. Тут либо патология, либо месть… Но за что? Вот я тебе сказал, что они вместе ездили, старые, сложившиеся отношения. Впрочем, это мало что меняет. – Олег еще не дотронулся до второго.
– Меняет, – приостанавливается Родион, уже отхлебывая кисель. – Ты не помнишь разве версию обвинения? Детали?
– Нет, – отзывается Олег. – Меня тогда все интересовало с другой точки зрения…
