Олег пристроился в дальнем конце зала, и сразу же рядом очутилась Наташа. Ее ему меньше всего хотелось бы сейчас видеть. Счастье, казалось светившееся в ее взгляде, останавливало Олега, мешая поговорить с ней откровенно. И собственные его переживания – тяга к Ирине, тоска, надежда, неуверенность, сменявшие друг друга последние дни, – тоже заглохли, притаились, уступив чувству всепоглощающей тревоги.
– Хорошо, что вы не были на эксперименте, – слышит он Наташин голос, – вам повезло…
– Повезло? – удивился Олег.
– Да, это было ужасно… – Она вдруг замолкает.
– Выйдем минут на пять? – решается Олег, не зная еще, как поступит.
В коридоре, у окна, он разглядывает Наташу в полный рост. Узость бедер подчеркнута бежевой юбкой на ремешке, темно-зеленый свитер оттеняет пышность смоляных волос.
– Почему же мне повезло? – хмуро переспрашивает он, упорно решая вопрос: подготовлена ли эта женщина для понимания того, что предстоит Родиону? Пройдет всего несколько недель – и все, чем она недовольна сейчас, чем озабочена, отодвинется на сто лет…
– Трудно было вынести это.
– Но цель-то достигнута? – машинально продолжает Олег.
– Да, конечно.
– Тогда что же вас тревожит?
Она мнется.
– Не знаю. Может быть, по закону все будет правильно. Родион вывел наружу обман Тихонькина, и теперь засудят Кеменова и Кабакова… Но в одних ли статьях кодекса дело? Есть какой-то иной счет.
– Какой же?
– Сама не понимаю. В этом еще надо разобраться… В том, чья вина здесь не обозначена.
Публика хлынула в зал. Привезли подсудимых.
Олег и Наташа пробираются внутрь зала, поближе к столу суда, и оказываются с той стороны, где сидит Родион. Олег разглядывает Родиона. Сосредоточенное, упрямое лицо, недвижно лежащие на столе руки.
«Если я знаю о нем больше, чем он сам, – думает Олег, – то я и обязан решать, взвешивать. А он имеет право не думать. Знание, как выясняется, разрушительнейшая вещь порой».
Слово дают общественному обвинителю. Тот начинает медленно разбирать написанное, его плохо слушают, доказательства почти полностью совпадают с обвинительным заключением, они уже хорошо известны залу.
«Что честнее, разумнее, – продолжает стучать в мозгу Олега, – сказать Родиону обо всем, что ему предстоит, или скрыть? Как определить этот нравственный предел взаимооткровенности одного человека с другим?»
Он смотрит на друга. Для постороннего ничего такого не обнаружишь. Словно болезнь не коснулась его внешности. Вот Родион встает, уверенно льются слова, и рука знакомым жестом отсекает одну фразу от другой. До Олега доходят обрывки речи, но он плохо связывает их воедино, пропуская, быть может, самое существенное.
– …В суде выяснилось также, – врывается в его сознание, – что Тихонькин не участвовал в погоне за Рябининым и ни одного из двух ножей у него быть не могло. Сапожный нож, который якобы Тихонькин бросил в прорубь, был вам предъявлен его матерью, и, когда был продолжен допрос подсудимого, он заявил, что обманывал и следователя, и суд… Тихонькин считает себя ответственным за все, что случилось, – слышит Олег. – «Я за ними послал, – рассуждает он, – они прибежали, чтобы меня защищать… Я крикнул им «Бей!». Разве я вправе допустить, что теперь они пострадают больше меня?» Будучи по натуре своей человеком честным, Михаил сделал вывод, что должен ответить за все. Кто держал в руках по ножу, кто бил ими – для него второстепенный вопрос. Но мы с вами не можем встать на подобную позицию. Тем более что есть еще одно немаловажное обстоятельство, заставившее Тихонькина стоять на самооговоре до конца. Это обстоятельство – дружба Тихонькина с семьей Кеменовых, человеческий долг, который он платит матери Саши Кеменова, взявшей его в дом и воспитавшей в тяжелую для семьи Тихонькиных пору…
Олег теряет нить происходящего. Он вспоминает встречи с Родионом, их разногласия, споры, увлечения, всегдашнюю необходимость их друг другу. С чем это сравнишь? И имеет ли значение теперь, что кто-то из них оказался прав, а кто-то ошибался? Где, в какой точке подсчитываются эти итоги случайностей и закономерностей, ошибок и достижений, эти конечные производные наших и не наших плюсов и минусов?
«…Раньше, брат, покупали все на деньги, – говорил еще два года назад Родион, прикрыв дверь в комнату тяжелобольной матери, – до этого брали натурой, а в наш век все покупается на время. Во что его вложишь, то с тобой и останется. Новый закон: жизнь на время. Потратишь время на дело – будешь большой специалист. На женщину – будешь любим. На размеренный режим или там спорт – будешь здоров…» «А если на других?» – усмехнулся Олег. «На других? – останавливается Родька. – Тогда не будешь один. Это как в сказке с тремя дорогами».
Олег прикрывает веки, как от ожога.
Вот тебе и три дороги…
Когда Олег приходит в себя, все уже говорят разом, стучат скамейки, кто-то толкает его. Машинально он поднимается, бредет вслед за Наташей.
– Никак не привыкну к этому, – говорит она. – И порой стыжусь, что не могу Родиону помочь сочувствием. А ведь его процессы – это он и есть. Почти весь, без остатка… – Она невесело усмехается.
