– Я-то? А… Я стараюсь вообще не говорить об этом. – Она снова заворочалась. – Перебрали мы с тобой, подружка. Допивать глинтвейн не надо было. – Она потянулась, громко зевнула. – Конечно, пора кончать с Мотькой. Но подходящий момент не настал. Не теперь. – Настя вдруг хохотнула знакомым, мягким, зазывным смешком. – Знаешь, я ему один раз сказала в определенной ситуации: никого, мол, лучше тебя нет на свете, никогда не встречала и не встречу. Он на все века и запомнил.
– Перестаралась, по-моему. – В голосе Томуси слышалось неодобрение. – Чересчур далеко зашла. Он может такое сотворить, если догадается. Кроме того, ты его наверняка потеряешь, при тебе он уже ни в каком качестве не останется. – Подруга вздохнула. – Себе мужчины все позволяют, а нам… Перемигнулась я тут с одним, мы во двор вышли, так Ромик выскочил из подъезда… Едва уцелела! – Она поднялась, слышно было, как кресло отодвинулось. – Слишком долго-то не затягивай эту игру.
– Если б еще он меня устраивал, – вызывающе отозвалась Настя, – для медового месяца этого хватило – чистый, неиспорченный мальчик. А теперь, – она фыркнула, – надоело. Мы такое давно проходили. – Она замолчала.
– Тогда я тебя вовсе не понимаю! Зачем ты на него нервы тратишь, – возмутилась Томуся. – Разбегайтесь по-интеллигентному, да поскорее.
– Не умею я обижать. Как ему прямо-то скажешь? Все надеюсь, сам как-нибудь догадается, слиняет. – Настя снова зевнула. – Я бы и решилась, да мать моя не советует. Мало ли, говорит, как сложится с Рубакиным. Может, еще за Митина придется идти. – Она вздохнула. – Ты же знаешь, что такое Рубакин. Трясусь, раздумает. – Она помолчала. – Если его на первенство отберут, ему придется оформить наши отношения, а вот если не отберут… Теперь, знаешь, для загранки небезразлично, женаты или нет. Семья – гарантия надежности.
– Уж ладно прикидываться, – отмахнулась раздраженно Томуся, – говоришь о нем, словно не любишь. Будто из одной выгоды.
– Эх, если бы! – Голос Насти вдруг зазвенел. – Если б мне мой Рубакин безразличен был, тогда бы мне все легко давалось. Это не Мотечка Митин. Ты еще и соврать не нашлась, а он уже за тебя оправдание придумал. Ласковый теленочек. – Она подчеркнула интимное: – Рубакин! Сравнила тоже! Он – мастер! Во всем! – Она вдруг засмеялась. – Сама иногда удивляюсь, как я могла, при моих-то благородных папе с мамой, такого ходока полюбить. Мне с ним счастья не будет, Томуся. Зато интересно. И перспектива другая, чем с Мотькой.
Митин застыл, в ушах плыл звон, чувства словно отключились. До него долетел шепоток: «Выспись, Настька, а то у тебя на твоего мастера сегодня и пороха не хватит!» «Хватит!» – уже посапывая и укладываясь, откликнулась Настя и что-то добавила.
Он уже не слышал что. Сделал нечеловеческое усилие, поднялся; не дыша, начал спускаться с антресолей, наконец сполз; не помня себя, протиснулся сквозь спящих в комнату, нашел сумку и выбрался на улицу. Немедленно, не откладывая, кончить с этим, мелькнула мысль. Жизнь бессмысленна, если самое прекрасное, святое в ней оказывается отвратительным, грязным. Еще вчера небо было синим, ее слова – правдой. Теперь этого никогда не будет, ему судьба отплатила за Ламару и Любку. Теперь он уйдет от них всех. Навсегда. А как же его родные, как же они без него? Ничего, пусть помучаются, потом привыкнут, все забывается, порастает травой. Сейчас он представил себе, как придет телеграмма его родителям, кто-то позвонит Ламаре, кто-то самой Настьке и она тоже все узнает.
Он добрался до метро, проехал по всей линии, из конца в конец, ему нужна была пустая станция, чтобы там разом, без свидетелей, без помех… Безлюдной оказалась станция, где он жил, или инстинкт влек к Старухе? Переждав вышедших из поезда, он сел, притаился за колонной. Сколько прошло?
– Мотька, что случилось?
Он поднял голову.
– На тебе лица нет. – Мать смотрела на него, краска медленно сползала с ее щек к губам.
Потом он тащился за ней, плохо соображая. Дома, у Крамской, выпив разнотравного крепкого чая, который мать привезла, он сник, расслабился, и его стошнило.
Как случилось, что все тогда так совпало? Ее приезд накануне по дороге в Крым, тщетное ожидание сына у Крамской, решение с утра навестить Ламару с Любкой, ранний спуск в метро…
Мать, как всегда, не задавала вопросов, у нее была эта замечательная черта – не выспрашивать. Может быть, поэтому, хотя чересчур редко они виделись, она была единственным человеком, которому Матвей выплескивал самое стыдное, унизительное, в чем даже себе не признаешься. И никогда впоследствии она не пользовалась его откровенностью, не тыкала носом в новые ошибки, вспоминая прошлые. Сейчас она не утешала его, не старалась отвлечь, она разделила его горе на двоих – на него и себя, и ему полегчало, как будто с него физически сняли часть тяжести.
В тот раз, сама не подозревая, мать спасла его. Не сказав о крымской путевке, она осталась с ним на весь отпуск.
Потом пришло решение уехать. Все равно куда, лишь бы не в одном городе с Настей.
