– Я и так не ошибся. – Он показал на того белобрысого красавца и улыбнулся. – Только ему тоже придется перетерпеть. А ты очень, что ли, спешишь? – впервые взял он в расчет Митина.
– Очень.
– Может, до ленского парома нас подбросишь? – задумчиво протянул Окладников. – Глядишь, там кто-нибудь да встретится. А нет – вернешься за деньгами.
– Это можно, – согласился Каратаев.
Лучше бы он не соглашался.
Но спешить они не стали. Сначала Каратаев занялся машиной. Подкачал колеса, понюхал резину со всех сторон, засунул голову под капот и надолго погрузился в какой-то мелкий ремонт. Он делал все это обстоятельно, казалось, нарочито медленно.
Наконец голова Каратаева показалась из-под капота, он вытер тряпкой промасленные руки. Укрыл брезентом какие-то ящики в кузове.
– Терпишь? – обернулся он к Окладникову. – Теперь уж недолго.
– В Семирецке укольчик сделаю, аптека там хорошая, – поморщился Окладников. – Я к боли привык, хуже, когда начинаешь задыхаться…
– Легкие у него отнимаются, – пояснил Каратаев, не глядя на Митина. – И грудь болит – эфиром в лаборатории отравился.
Митин хотел расспросить, при каких обстоятельствах было дело, но в этот момент вынырнула буфетчица, с победоносной улыбкой сунула Каратаеву деньги.
– Не родись красивой… – смеялась она тоненько.
– Как это тебе удалось? – ошарашенно уставился он на нее. – Ну молоток, девочка!
– Друга одного вспомнила, – подмигнула буфетчица.
Потом была молчаливая дорога втроем, переправа на пароме через Лену в палящую жару под неправдоподобно синим куполом неба, когда берега манят своей близостью, но оборачиваются бесконечными островами, излучинами. Митину запомнилось ощущение липкой тяжести в ногах, словно растопленная смола магнитом притягивала их к доскам парома, – не отодрать, и нахлынувший внезапно беспробудный мертвый сон, и многочасовое стояние впритык к шоферам, малярам и прочей братии, пропахшей всеми запахами многодневного кочевья по воде и лесу, когда в баню попасть хотя бы раз в две-три недели и то счастье. Впервые в жизни он спал как лошадь, стоя, расступись люди – он бы рухнул навзничь. А дальше опять затрусили втроем по бетонке на Семирецк.
По дороге разговорились. Но не сразу.
Необычная была трасса, пролегающая сквозь мокрую тайгу, с бетонными мостами, недавно переброшенными через реки, с буреломом, с застрявшими машинами, возле которых пыхтели, копошились шоферы, меняя резину, латая масляные насосы, перекуривая или закусывая прямо здесь же на корточках. Митин обнаружил две устойчивые привычки всех шоферов дальних трасс: они никогда не присаживаются на ступеньки машин или пеньки, только на корточках они ели, обсуждали, перекуривали, а потом справляли малую нужду обязательно на колеса.
Начало темнеть. Лес густел, выбоины и слякоть все увеличивались. Каратаев с непостижимым мастерством вел машину, фактически вслепую, на ощупь, ничего нельзя было увидеть даже при дальнем свете из-за густого тумана, в котором, серебрясь мириадами звездочек, отражались лучи фар. Так ехали долго.
– Ну как? – заговорил Каратаев, перескочив через какую-то особо глубокую выбоину. – Боюсь, растрясет тебя.
– А долго еще? – откликнулся Юра.
– Долго. Туман мешает. Он задержку дает.
К ночи ничуть не развиднелось, клочья большого тумана метались, окутывая машину спальным мешком, невыправленные обочины то и дело грозили выбросить их в кювет. Каратаев бешено крутил баранку то в одну сторону, то в другую, потом мотор напрягся, машина пошла в гору, неожиданно Каратаев остановил ее на полном ходу, увидев водителя, маявшегося с машиной.
– Масла не найдется? – вынырнул из тумана совсем молоденький парень в косоворотке, с забинтованной шеей, с промасленными черными руками.
– Нет, – покачал головой в ответ Каратаев.
– А ремень вентилятора?
Каратаев снова пожал плечами, посмотрел на темневшую сбоку машину и тронулся.
– Что ж ты останавливаешься, когда у тебя ничего в запасе нет? – бросил удивленно Окладников.
– А как же? Иной раз и постоять с товарищем на трассе – помощь. – Каратаев помолчал, пососал нераскуренную сигарету и стал что-то вполголоса мурлыкать.
А Митин думал: посади Каратаева на хороший харч в теплую московскую квартиру, найди ему место в каком-нибудь высокотехническом гараже, жену из ресторана «Пекин» и дай полную программу обеспеченной жизни на много лет вперед – был бы он более доволен жизнью? Осталось бы в нем это спокойствие человека, который занимается нужным делом, это чувство солидарности с первым встречным, попавшим в беду на дороге? Наконец, это ощущение общности судьбы в непролазных местах, которые довелось им осваивать? Вряд ли. Он не променял бы своей доли.
Туман все усиливался, ехали совсем наугад.
