«Ну, почему все женщины мнят себя великими сыщицами? – рассуждал он. – Может, эту моду ввела незабвенная Агата Кристи, явившая миру свою нудную старуху Марпл? Насколько было бы проще, если бы женщины занимались теми вещами, которые удаются им намного лучше. К примеру, воспитание детей и приготовление пищи». Воспоминания о вкусном борще в служебной столовой не добавили ему хорошего настроения, и он довольно грубо прервал посетительницу: – Не понимаю, какое значение для следствия может иметь тот факт, что Константин Кротов избивает свою жену?
Елизавета обиженно округлила глаза, вероятно, сообразив, что последние сорок минут она общалась сама с собой.
– Я же говорила вам, – начала она. – В предсказании Эммы точно была описана болезненная страсть Константина. Помните про беса, сидящего внутри?
– Ну, и что из этого?
– А то, что Кротов занимает видное положение в обществе и для его репутации губительны подобные слухи. Представьте, как обрадуются злопыхатели, когда на первых страницах газет появятся следующие заголовки: «Сексуальные утехи известного телевизионного магната», «Садизм по-кротовски», «С плеткой по жизни»?
– Желтая пресса может много чего написать, – отмахнулся Майков. – Стоит ли обращать внимание на бульварные газеты? Кроме того, для людей размаха Константина Кротова подобные слухи только реклама. Так сказать, прививка популярности.
– Я не совсем с вами согласна. Кротов сейчас делает первые шаги в политике, и достоверные сведения о том, что он ломает жене нос и тушит о ее ягодицы сигареты, поставят его в крайне затруднительное положение. Боюсь, что после этого ему не останется ничего, кроме как организовывать примитивные шоу на телевидении.
Павел Майков был вынужден признать, что определенная логика в доводах Елизаветы прослеживалась. Но самолюбие не позволяло ему сделать это вслух, поэтому он продолжал упрямиться.
– Ну и что вы предлагаете? – напустив на себя безразличие, спросил он.
– Провести освидетельствование Марии Кротовой и установить наличие на ее теле следов регулярных издевательств, – невинно сообщила Дубровская.
Нет, определенно эта девица была глупа! Она не видела ничего дальше своего вздернутого носа. Надо же такое посоветовать! Бросить вызов такому известному человеку – это все равно что против ветра плевать. А кто, спрашивается, будет отвечать за последствия? Не эта же пигалица с вытаращенными от возбуждения глазами?
Но Майков сдержал себя.
– Наличие на теле супруги Кротова синяков и шишек не состоит в прямой причинной связи с расследуемым убийством, – внушительно сказал он. – Да меня его адвокаты в порошок сотрут. С чего вдруг я лезу в личную жизнь людей, которые даже не являются обвиняемыми по нашему делу?
– Да, но ведь вы вправе провести такое следственное действие в отношении свидетеля убийства? – упрямо настаивала Лиза.
– Конечно, если только это поможет его раскрыть.
– А вдруг вы потом сможете обосновать мотив убийства?
– А вдруг не смогу? Что тогда?
– Но надо же хотя бы попытаться!
– Мне эти попытки могут дорого стоить.
– Как же вы тогда собираетесь отыскать убийцу Эммы?
Хороший вопрос! Действительно, как? Майков понимал, что уголовное дело медленно, но верно идет к своему логическому финалу – к приостановлению. Следы убийцы затерялись во мраке, и с этим, увы! ничего поделать было нельзя. Конечно, он предпринял все, что требовалось по закону: осмотрел место происшествия, допросил свидетелей, произвел необходимые экспертизы. Судебные медики не сказали ничего нового, кроме того, что было и без того известно следствию. Смерть Эммы наступила в результате перелома теменной кости, образовавшегося от удара краем обуха топора. Кстати, тот самый топорик, который незадачливая Мария носила в руках, был также предоставлен специалистам. Кроме отпечатков пальцев Кротовой и следов томатного кетчупа, ничего не обнаружилось – ни крови, ни волос потерпевшей. Стало быть, орудие преступления, аналогичный топорик, следовало искать в другом месте. Но где?
