Дар Железвич тоже замер — не менее странная зыбкая фигура, то и дело распадающаяся на два призрачных силуэта.
— Прекратите! — повторил великан Лондон тем же потрясающим голосом.
Шаламов оскалился, поднимая голову, собираясь то ли ответить на призыв, то ли устранить неожиданную помеху. И в этот миг один из почти невидимых силуэтов-двойников Дара стрелой метнулся к Шаламову, вонзился в его тело, пропал. А вслед за этим исчез и сам Даниил!
Короткая судорога потрясла пространство поляны, прошумел морозный ветер, из-за резкого похолодания в воздухе замелькали снежинки.
Чудовищный паук, приблизившийся к району боя с намерением помочь своему напарнику-господину, отреагировал на его исчезновение вполне разумно: остановился в раздумье, то уплотняясь до стеклянного блеска, то становясь почти невидимым, и прыгнул в небо, скрывшись за тучами.
Пятиметровое тело Дара скачком обрело прежние габариты, он упал на колени, внезапно ослабев, будто из него вынули сердце и душу.
Железовский бросился к нему, огромными прыжками пересек поляну, подхватил молодого княжича на руки.
— Держись, правнук! Все кончено!
Подбежали остальные. Лондон перестал подпирать макушкой облака, в два приема уменьшился в росте до своих обычных человеческих размеров, подошел к расступившейся группе друзей и дружинников князя. Оглядел бледное до синевы осунувшееся лицо парня с черными кругами под глазами.
— Не ожидал, что ты справишься. Чья идея?
— Клима, — проворчал Железовский, помогая Дару встать.
— В чем дело? — осведомился Джума Хан. — О чем вы? Что за секреты?
— Клим внедрил свою психоматрицу в подсознание Дара. Парень молодец, выдержал.
— Зачем это понадобилось?
— Иначе к Шаламову было не подступиться. Дар вызвал его на поединок, чтобы тот потерял бдительность, раскрылся и позволил Климу пробиться в его психику.
— Зачем?
— Он надеется каким-то образом вылечить его.
Джума оглянулся на Ромашина.
— Ты знал?
— Нет.
— Знал только я, — сказал Железовский.
— Я тоже, — добавил князь, поддерживая сына за локоть с другой стороны.
— И что теперь будет? Куда они исчезли? Где их искать?
Вопрос повис в воздухе. Никто не знал, как на него ответить, даже Майкл Лондон, видящий суть вещей.
Ощущение было как после прыжка в море с высокой скалы: недолгий стремительный полет, удар, обжигающе холодная вода, погружение во мрак, возрастающее давление на уши, нехватка кислорода в легких, остановка сердца…
Смена ощущений.
Он мчится по тоннелю с пульсирующими раскаленными стенами, объятый пламенем, как болид, ворвавшийся в атмосферу планеты с космической скоростью. Стены тоннеля сжимаются, грозя раздавить летящего, в них раскрываются более темные ниши и тоннели, всасывающие в себя воздух, как глотки исполинских змей. Тоннель сузился до толщины кишки, стал шершавым и колючим как терка, сдирая с летящего кожу.
Мальгин напрягся, освобождая сознание от колоссального давления чужой воли, пытавшейся остановить его, и «катапульта» собственной воли выбросила его в сумеречный мир психики Шаламова. Все-таки он пробился сквозь деформированное поле ориентаций и ощущений Даниила, сквозь панцирь ложных ценностей и неправильно выбранных целей.
Серая холмистая равнина, близкий горизонт, серо-зеленое слоистое небо, столбики испарений, странные белесые образования, погруженные в почву, похожие на скелеты динозавров.
Холмы представляли собой нейросеть мозга Шаламова, хранящую основные блоки памяти, столбики испарений — дислокации памяти, пытавшейся поддерживать оптимальные процессы, «скелеты динозавров» — те файлы памяти, которые уже почти невозможно было восстановить.
Удар!
Равнина содрогнулась, в небо ударили фонтаны подсвеченного изнутри дыма. Один из ближайших холмов раскрылся лепестками тюльпана, из него вылез огромный пятнистый зверь с почти человеческой головой. На морде зверя лежала печать мрачной угрозы, добавлявшая сходства с лицом Шаламова. Он раскрыл клыкастую пасть, прорычал, глядя на человека сверху вниз:
— Ты перешел границу, Клим! Неужели надеешься справиться со мной внутри меня?! Мне ничего не стоит «переварить» тебя, сделать на всю жизнь зависимой частью себя, дополнительным органом чувств. Уходи, пока я еще себя контролирую!
Мальгин, не торопясь, подогнал свой рост под рост зверя, одновременно изучая обстановку всеми доступными методами. «Равнина» представляла собой переходную зону между сознанием и подсознанием Даниила, и, чтобы пройти дальше — в область этических императивов, управляющих поступками Шаламова, и отключить цепь влияния «черного знания» — наследия маатан, надо было преодолеть больное воображение пациента и его мощную волю.
— Давай поговорим.
— Нам не о чем разговаривать!
— Ошибаешься. Ты все еще больше человек, нежели негуман, хотя и натворил дел.
— Я зверь! Человек Дан Шаламов умер!
— Пока ты способен чувствовать тоску и боль, человек в тебе не умер. Освободись от памяти черных людей, я помогу тебе, вместе мы победим зверя!
— Зачем? Мне хорошо и так.
