Может быть я невезучий, но я не знал, что еще можно сделать? Тем более, что при увольнении меня с последнего места работы ухитрились исключить и из партии. Я припомнил это к тому, что можно было бы искать помощи в райкоме партии, но теперь и это было исключено. И в профсоюзе я, получается, не состою.
Я поплелся домой. По пути нашарил в кармане пять рублей. Купил бутылку «Столичной» и кружок ливерной колбасы. Дома меня встретили полные гнева и печали глаза жены. Она собиралась на смену: работала в поликлинике старшей медсестрой. На должность врача ее не взяли из-за потери квалификации, поскольку она не работала по специальности (психотерапевт) более десяти лет. По моему кислому виду она поняла, что наша спартанская жизнь продолжается. Дело осложнялось, и сильно, тем, что мать ее положили в Киевскую больницу с единственной целью отправить на вечный покой. Настя всей душой стремилась в Киев. Она любила свою мать и хотела последние дни ее провести с ней. И у Насти, кстати, родился план. Поскольку у меня в Москве ничего с работой не получается, а мать в Киеве лежи в больнице и умирает, оставляя дочери квартиру, то не следует ли нам плюнуть на Москву, продать кооперативную квартиру и переехать в Киев? Там мы, по мнению Насти, могли бы начать новую жизнь с нуля, авось получится. Любим мы русские этот «авось», а как без него жить– то, на авось все и надеются.
Настя перед уходом стояла у зеркала, наводя на свое задумчивое красивое лицо марафет. Я, как всегда, с удовольствием смотрел на нее, любовался, а потом, так это тихо, но выразительно, позвал:
– Стася..!
Она вздрогнула, как от удара кнутом, резко повернулась.
– Как ты меня назвал?
– Стася, так, наверное, от Анастасии можно сделать?
Она смотрела на меня сощурив глаза, и закусив нижнюю губу. Смотрела долго, потом спросила:
– Ты почему меня так назвал? В юности меня так и называли…
Я молчал, склонив вниз голову, не в силах смотреть ей в глаза, пожал плечами и сказал:
– Знаешь, мне почему-то захотелось тебя так назвать.
Но она вдруг закричала.
– Ты…, ты не можешь так меня называть…! Это не твое имя… Это имя моей счастливой юности!
Я поднял голову и увидел, что ее горящие глаза полны ненависти. Она стояла, прищурившись, с кривым от гнева и злости лицом, пальцы ее рук сжимались в кулаки. С мыслью: «Неужели я всю жизнь любил эту женщину или все-таки я любил свою юношескую мечту» – моя голова вновь поникла. Настя во всю мощь своего голоса закричала.
– Я уеду в Киев, завтра уеду! – и, грохнув дверью, выскочила из квартиры.
Какое-то время я сидел поникшим, потом пошел на кухню в поисках еды. Еды никакой не было и, к счастью, не было и Насти, в противном случае она бы сказала мне какую-нибудь гадость, типа: «Вперед заработай, а потом жри!». Ну, ничего, главное у меня было с собой. Я извлек из внутреннего кармана пиджака водку, а из брюк ливерную колбасу, тяжело вздохнул, перекрестился и сел за стол.
Последние дни я активно приобщался к водке, только сейчас поняв, как хорошо она снимает грешное бремя с души. Я налил стакан этой живительной жидкости, выпил, зажевал куском колбасы, какое-то время думал о смысле жизни, а потом на оставшиеся у меня рубль с копейками пошел в магазин купить мяса, чтобы к приходу Насти с работы ей что-нибудь приготовить. Я понимал, что ей очень и очень тяжело. Ведь у нее есть дочь. Сейчас ее нет дома, и в ближайший месяц ее не будет. Она молодец! Учится в английской спецшколе, всё на отлично. Мечтает поступить в МГИМО. Зря мечтает, я отец меченный, из-за меня ее не примут. Опять я мешаю! К тому же она большая спортсменка, сейчас, вот, уехала на сборы. Я и подумал: «Да на кой ей МГИМО, она и в спорте себя найдет». Но было все равно за нее обидно, и зло на себя брало.
Минули два дня. С Настей мы практически не разговаривали. Она четко выразила себя, сказав:
– Или ты переедешь в Киев или… нас с дочкой больше не увидишь…
Я промолчал, я был готов к ответу, и, что удивительно, меня охватило полное безразличие ко всему, в том числе и к самому себе. «Пусть все идет, как идет!».
Подошел срок, я взял Настины вещи и проводил ее на Киевский вокзал. Прощание было быстрым и холодным, глаза наши не встретились. Объятий тоже не было.
События следующего дня позволили мне закончить колебания и принять решение. Событие неожиданное и совсем случайное.
Отправив жену в Киев, я промаялся ночь в какой-то прострации. Встал с кровати, пил воду, много, а утром, по подъему, махнул стакан водки, это была последняя водка, какая у меня была. Захотелось еще. А денег-то ёк, то есть нет. «Неужели, – думаю, – Настя не оставила ни рубля.» В поисках залез в ящичек, где она хранила свои ценные вещи. Пустой ящичек, только в самом углу лежит небольшая коробочка. Взял, открыл. Там лежит перстень, вроде как золотой.
