Вспомнил: это мне Джек подсунул, как второй способ выхода из безнадежной ситуации. «Ну, слава Богу, – подумал, – Настя хоть мне это оставила, чтобы я с голоду не подох». Покрутил перстень и решил, что его можно заложить, купить что-то и еще, может быть, деньги останутся. Вот и дело есть». Натянул старые джинсы, мятый свитер, посмотрел на себя в зеркало: какой-то небритый бомж. «Да черт с ним!» На улице слабый дождь, но мне не до него. Ищу ломбард. Пошел умеренный дождь, а мне и на это плевать. Иду, гляжу себе под ноги. Рядом тормозит машина. Открывается задняя дверь, показывается зонт, а под ним какая-то белокурая (вид сзади) красотка. Пятясь, она наталкивается на меня, оборачивается, мы смотрим друг на друга. Я ее сразу узнал и потому нашелся первым.
– Лена…, ты?
Она смотрит на меня своими чудными голубыми глазами возмущенно, а затем крайне удивленно.
– Паша, ты ли это?
Леночка раскрыла зонтик, и потянула меня от дождя под балкон. Смотрит на меня, вроде рада, но… смущена, оглядывает меня недоверчивым взглядом.
– Паша, ой какая встреча!
Вижу смущение и вопрос в ее глазах, недоверие к тому, что она видит. А она видит мой рассеянный теплый и грустный взгляд, потрепанную одежду и небритую рожу и, конечно, чувствует мой с утра принятый алкоголь. И еще она не могла не видеть моего восхищения. Она была все та же, даже как бы стала еще лучше. Но признав это и зная, кто я есть, я почувствовал всю разницу в нашем положении: вот она – красивая, нарядная, женственная, пахнет духами, и вот я – со всеми моими «достоинствами».
Лена, очевидно, поняла ситуацию. Глаза ее добрые наполнились жалостью. Она взяла мою руку, пожала ее, спросила:
– Что, Паша, плохи дела?
Не отпуская руки, она продолжила.
– Паша, может, тебе нужна помощь?
Она через силу улыбнулась. – Видишь, меня прямо Бог послал тебе в помощь. Что у тебя случилось?
Я молчал. А что я мог сказать? Моя история длинная, меня она не красит, а Леночке это в обузу. Мне было очень тяжело! По правде сказать, мне хотелось, как когда-то ей в трагический момент прощания с Костей, припасть к её плечу и заплакать, как ребенок. Но она, по доброте душевной сделала то, что, наверное, делать было не нужно. Она сказала:
– Паша, ты же морпех, соберись, расскажи о своих бедах, подумаем, что можно сделать…
Она напомнила мне, что я морпех, она нечаянно разбудила во мне или оживила мою подавленную гордость. Я вспомнил наш лозунг: где мы, там победа! И мне стало ужасно стыдно. Я поднял ее руку к моим губам, поцеловал несколько раз, а потом, чувствуя в своих глазах слезы, сказал.
– Спасибо, богиня! Ты чудесный человек, дай Бог тебе счастья!
Я повернулся и быстрыми шагами пошел домой. Про перстень я вспомнил только дома. Я положил коробочку на стол, открыл ее, походил по квартире и стал писать то, что я должен был.
Чуть-чуть изменю летописную фразу и напишу: еще одно последнее сказание и исповедь окончена моя. Да она окончена, окончена наконец, окончена навсегда. Изначально я намеревался написать всего-навсего рассказ для журнала «Подвиг», основанный на факте смерти Кости. Его смерть внезапная была в действительности загадочна сама по себе, а дальше я хотел придумать что-то увлекательное. Но из этого ничего не вышло. Все зашло в тупик. Не получается даже интересной выдумки, ибо всякая выдумка должна хоть как-то соответствовать реальности. Мои записки еще в Австралии остановились. Но вмешалась, однако, сама реальность, она оказалась лучше выдумки. Я ей воспользовался, но случайно реальность меня, автора, превратила в жертву: я попал в ситуацию, из которой сейчас не вижу выхода. Я растерял все: работу, семью, близких мне людей. Получилось так, что жить мне оказалось больше не для кого, да и незачем. Даже государство и то, по сути, от меня отказалось. Я оказался тем, кого в дипломатии называют «персона нон грата» или – «нежелательная личность.» И это при том, что в жизни я никому не причинил зла, скорее я даже любил всех, хотя, может быть, и не в одинаковой мере. Можно, конечно, продолжить борьбу за существование, но это уже не будет жизнью. И вот я, по здравому разумению, и по доброй воле решил завершить свою земную жизнь. С меня хватит! Не хочу обременять никого! Все, что нажито, оставляю покинувшей меня жене и дочери. Я их очень любил. А людям я в этой исповеди оставляю ощущение человека, идущего к смерти, хотя путь к ней у всех не может быть одинаковым.
