– Знаете, Григория Ивановича срочно вызвали на совещание в Академию Наук… Звоните дня через два, ибо совещания подобного рода обычно затягиваются…
Как и было сказано, позвонил еще. Опять отсылка, и я понял, что здесь дело швах.
Звоню опять своему куратору Петру Ивановичу, сообщаю о ситуации. Он, подумав, дал мне телефон директора Института государства и права и сказал, что с директором они свяжутся. Может быть, и скорее всего, связались, но… все получилось один в один как в ИМЭМО: приняли мило, поводили за нос, и мне пришлось отстать. Вновь обращаюсь к Петру Ивановичу, поскольку до меня, если что-то и доходит, то не совсем. Договорились о встрече у главного входа в МИД. Встретились, отошли в сторонку, по его приглушенному, как бы таинственному голосуи по озабоченным глазам собеседника я понял, что из этой беседы вряд ли что выйдет полезного. Ее основной смысл таков. Выслушав мои стенания, Петр Иванович – человек уже совсем не молодой, фронтовик, сурового образа, но приятного обаяния – сообщил.
– Знаешь, Павел, начальство наше считает, что ты уже не наш, и оказывать тебе помощь мы не обязаны… Я не должен тебе говорить, но и не хочу морочить твою глупую голову, потому скажу тебе. Не ищи ты помощи и поддержки здесь… – Он кивнул в сторону МИД, продолжил, – Связываясь с какой-либо организацией по твоему делу, мы давали заключение, которое начальство считает «взвешенным». Его суть: «Павел Сергеевич Костин человек не без способностей, грамотный, исполнительный, но, находясь за рубежом оказался неразборчив в отношениях с иностранцами…». Если я по тебе куда-то звоню, то я должен эту фразу произнести слово в слово, и никакой отсебятины… Ты, Павел, это знаешь по своему посольскому опыту. Когда, скажем, наше посольство в Риме получало шифровку в МИД, где было сказано: «Посетите МИД Италии и сообщите следующее…», – то, что за этим следовало? Посол поручал тебе это исполнить. Ты сговаривался с кем-то в МИД Италии о встрече и приносил с собой перевод нашего сообщения на итальянском языке. В ходе встречи ты мог говорить о том и о сем, а потом, сделав важное лицо, заявлял, что ты имеешь поручение довести до сведения итальянской стороны сообщение. Ты вынимал из папочки перевод текста, зачитывал его слово в слово и передавал итальянцу текст, в переводе и в оригинале. Так ведь?
У нас здесь то же самое. Мы, исполнители, связаны дословно поручением начальства. Соответственно, как понимаешь, при таком условии «помощь» нашего ведомства тебе скорее вредна. Ты попробуй позвонить и походить по инстанциям от своего имени.
Петр Иванович тяжко вздохнул, помолчал, потом безнадежно пожал плечами и добавил:
– Впрочем, Паша, если судить по практике, то и от этого толку не будет. Те организации, ответственные сами по себе, решая вопрос о приеме тебя на работу, все равно запросят твою хоть какую-то характеристику в МИДе… И получается то же самое. Одна надежда на то, что, поддавшись твоему обаянию и красноречию, в организации отойдут от общей инструкции и примут тебя…
Изложив все это, добрый человек протянул мне от руки написанную бумажку с телефонами отделов кадров ряда организаций и сказал, что, к сожалению, он ничего больше сделать для меня не может. Спасибо ему и за это: ведь тогда не было даже общедоступных телефонных справочников, а значит, эта бумажка была для меня очень полезна.
На этом мы с Петром Ивановичем и расстались. Я попробовал навязать себя в семь влиятельных организаций из полученного списка, но результат был неутешительный. Схема моих разговоров совпадала с тем, о чем я и сказал Петру Ивановичу.
Общий итог был неутешителен: я уже больше месяца болтаюсь по Москве, но ситуация лишь ухудшается. Прежде всего, все мои друзья, товарищи по МГИМО, сослуживцы отвернулись от меня, как от прокаженного. В душе я их понимал, они боялись, что подозрения в отношении меня могут быть перенесены и на них, и это каким-то образом отразиться на их службе, а у них у всех свои семьи. Каждый мог думать: а что, если у Пашки действительно были связи с ЦРУ?». И хотя, если бы это действительно было, то я бы не слонялся по Москве, а уже бы без всяких проблем с трудоустройством, полезно корячился в краях столь отдаленных от столицы на лесоповале. Но все равно, им от такого типа, как я, казалось лучше держаться подальше. Я все понимал, я бы, наверное, и сам в старые добрые времена так себя повел, думая о своей семье, но было все-таки обидно: ведь я же действительно никого не предавал и не продавал, я только хотел докопаться до истинной причины трагической гибели друга.
