– Давайте его ближе к окну! – посоветовал кто-то из темноты. – Оно хоть бревнами забито, но зато без стекла. Зимой эту «брехаловку» не зря морозилкой зовут. А сейчас – воздух воли – благодать. Там по двору даже вольные ходят. Из хозяйственников или из хлопочущих. Увидеть ничего не увидишь, но услышать можно.
Коля поблагодарил. Горячо и искренне. Во-первых, потому что голова и правда гудела, словно улей, во-вторых, потому что появилась в ней одна шальная мысль, вполне даже похожая на идею.
Окровавленный карандаш, который, как оказалось, уже не было смысла никому предъявлять, из разряда улик перешел в круг предметов, выполняющих свое прямое назначение. Но на чем писать? Папиросная бумага – не та, в которую завертывают табак, а та, что тверже, и служит мундштуком, – могла бы подойти. Коля распотрошил папиросу. Увы, один лишь только адрес – а его надлежало писать разборчиво и крупными буквами – уже съедал все место. «Пачка!» – вдруг осенило Колю. Он аккуратно расклеил пачку по швам и принялся писать на обратной стороне. «Во всем виноват…» – тут Коля запнулся. Писать фамилию Саенко напрямую не хотелось. Личность в городе известная, люди, поди, забоятся и понесут такую записку прямиком в милицию. А вот если как-то осторожно и завуалированно. Нет! Это тоже слишком явно! – Коля в сердцах изорвал папиросную пачку. – К тому же только про себя – нельзя. Я ж не индивидуалист какой-то там. О товарище тоже надо думать. Меня не вытащат, так, может, Доцю хоть уберегут…
И тут же понял, как нужно зашифровать послание и кому писать. Оставалось лишь придумать на чем и уповать на то, что мир не без добрых людей, и кто-то из прохожих обязательно отнесет записку по указанному адресу.
– Ты, вероятно, застала время, когда эта улочка еще была Мироносицким переулком, да? Изначально переулок вообще звался Кладбищенским, но кто теперь это помнит, – в своем привычном стиле балагурил Морской, ведя Светлану вдоль деревянного забора по Совнаркомовской к подъезду и без того знакомого ей одноэтажного дома. Здание было построено еще в 1889 году дворянкой Голоперовой. Отсюда высоченные потолки и эта странная конструкция с прозрачной крышей и стеклянной пирамидой над холлом. Несмотря на эти излишества, быт нынче был тут вполне советский, коммунальный и…
Еще с прошлого визита Света знала, что Поволоцкие занимают в этом доме две большие проходные комнаты. В дальней, как рассказывал Коля, спали Александр Иванович, Галина и маленький Петенька. В ближней – студент второго курса, он же младший брат Галины, и ее мама. Эта мама – хрупкая и очень доброжелательная Елизавета Васильевна, когда-то ассистировавшая светилам хирургии, а ныне трудившаяся в Институте переливания крови медсестрой, – запомнилась Светлане больше всего. Одновременно она обеспечивала чаем всех вновь прибывших, незаметно подкармливала внуков, жертвуя собственным обедом, расспрашивала сына-студента об учебе и вела светскую беседу с гостями, под посиделки которых, между прочим, отдавала собственную комнату.
– Галя! Ваш босяк Борька – это чистый балет! – раздалось вдруг из распахнутой форточки. Насколько Света помнила, окна дальней комнаты Поволоцких выходили на улицу, а ближней – располагались на торце дома. Стало быть, разлетающийся по двору разговор доносился из общей кухни. – Нет, ну правда! Ваш Борька поет как чистый соловей!
– У Поволоцких, – шепнул Морской Светлане, – весьма экстравагантная соседка! Ну что, пойдемте в дом?
– Как-то неудобно, – заартачилась Света. – Быть может, есть шанс поговорить с товарищем Поволоцким прямо тут, у подъезда?
– Владимир, Света, я вам рада, заходите! – с улыбкой высунулась из окна Галина Поволоцкая. – Саша предупредил, что вы, возможно, зайдете. Они с Борисом только что вернулись. Я накормлю детей и присоединюсь. А вы проходите немедленно! – и тут же переключилась на домашние хлопоты: – Мама! Я все вижу! Ты только что отдала свою котлету Боре! Как так можно?
Теперь оставаться ждать Поволоцкого под подъездом было неловко.
В гостевой комнате Поволоцких было не так уж многолюдно. Света надеялась затеряться в толпе и, выбрав момент, тихонечко умыкнуть Александра Ивановича для разговора, но на виду – хоть и в полутьме – был каждый человек. Прием устраивали в честь московского гостя, старинного приятеля Поволоцкого. Имени Света не запомнила, потому что оно ей ничего не говорило. Запомнила только, что москвич прилетел в Харьков на самолете, а завтра утром, решив все свои издательские дела (он, конечно, тоже был связан с литературой), должен был улетать обратно, однако после почти трех часов болтанки в воздухе категорически передумал и собирался сдавать билет, чтобы ехать поездом.
