– Так вот, – продолжил Морской. – За это все – за синагогу, за пай в частном деле… Да еще и за то, что мы к тому времени с Двойрой стали ссориться, и всем казалось, будто я ее – мать годовалой своей дочки – обижаю. За это все наш бдительный и ответственный Яков написал на меня заявление. И даже выступил на партсобрании с призывом повлиять. В итоге с 1924 года ваш покорный слуга – беспартийный. Яков потом сто раз извинялся. И долг отдал мне добрыми делами многократно. А я, бывает, все равно иногда думаю: нет, ну какой же негодяй! Ему тогда казалось, что он прав – и на меня влияние окажет, и Двойру защитит – он был уже тогда в нее влюблен, а я с ней тогда, в общем-то, расстался. А обернулось все большим скандалом, и каждый раз, когда мою кандидатуру рассматривают на новую должность, я должен писать объяснительную про ошибки юности и про то, отчего это меня в 1924 году исключили из партии.
– Хорошая история! – решили за столом. И только Галина осталось недовольной.
– Хорошая, но вовсе не секретная, – объяснила свои претензии она. – Эту историю ваш Яков каждый раз, когда вы вместе выпиваете, каясь рассказывает. По крайней мере я была у вас в гостях всего два раза и оба эти раза Яков громогласно извинялся. А то, что вы, бывает, злитесь на него – это ж очевидно! Так что с вас новый выстрел, уважаемый Морской!
– Сдается мне, – с хитрой улыбкой поднял одну бровь журналист, – что кто-то просто боится своей очереди стрелять, поэтому затягивает время.
– Да! Да! – загалдели за столом. – Галина, сейчас твой выстрел!
– Ну ладно, разгадали, – изображая, что сердится, сказала хозяйка Морскому. – Раз так, я расскажу ужасную историю, – таинственным шепотом начала она. – И главное, из вас никто потом ее не сможет повторить без ущерба для собственной репутации. Рассказывать или, быть может, дадите мне возможность не стрелять?
– Ишь, – захохотали присутствующие, – как ловко завернула! Нет-нет, от нас так просто не уйдешь! Раз ты в игре, то будь добра – стреляйся!
– Как скажете, – пожала плечами Галина и на одном дыхании выпалила такое, отчего у Светы в буквальном смысле слова отвисла челюсть. – Борис однажды, придя в садик, вдруг вместо «здрасьте» громко всем сказал: «Сталин петух!» Такая вот история!
– Да что вы говорите? – почему-то с насмешкой произнесла коротко стриженная дама.
– И дальше, между прочим, было хуже! – продолжила хозяйка торопливо. – Как все мы понимаем, Боря этой фразы ни от кого не слышал, сам придумал и, уж конечно, ничего дурного в виду не имел, и все бы скоро это забыли. Но, видимо, заметив, что производит этой фразой грандиозное впечатление, наш мальчик упрямо твердил ее вновь и вновь и с радостью повторял всем вновь встречавшимся. Пришлось перевести Бориса из писательского садика в обычный. Там, к счастью, все забылось. А поначалу такой переполох был, вы не представляете!
– Ну отчего же? – с улыбкой протянул московский гость. – Очень даже представляем. Такой был шухер, что даже я, всего на день прибыв тогда в командировку в Харьков, и то про эту фееричную историю наслышан! Так не годится! – посерьезнел он. – В вашем городе играть в «Русскую рулетку» совершенно невозможно. Что ни секрет – так всем о нем известно. Что ни признание – так обязательно на людях.
В этот момент в дверь комнаты тихонько постучали и на пороге показалась хрупкая фигура седовласой Елизаветы Васильевны. Глаза ее почему-то смеялись, хотя интонация была самая что ни на есть серьезная.
– Галочка, к вам еще гостья. Не знакомая, но интересная, и настроенная очень по-деловому.
– Да! Дело у меня! – Елизавету Васильевну решительно оттеснила крепкая бабулька в повязанной до самых бровей косынке. – Который тут из вас Аполовецкий? – и добавила, недружелюбно глядя на зашторенные окна: – У, темнота! А говорят, интеллигенты!
– А вы кто будете, простите? – подала возмущенный голос дама из кресла. – Кроме того, к нам просто так – нельзя. У нас игра. И всякий, кто пришел, обязан рассказать какую-нибудь тайну.
– Ишь, удумали! – несколько растерявшись, попятилась бабулька, но тут же снова принялась ругаться: – Некогда мне с вами болтать! И сами бы лучше не рассиживались, а делом занялись. Еще и члены партии, небось, а вместо блага Родине сплошные разговоры…
– Зачем вы так, – мягко вмешалась дама с короткой стрижкой. – Члены партии тоже ведь имеют право на отдых. А Александр Иванович Поволоцкий – тем более. Он беспартийный, но вполне советский человек. И трудится наравне со всеми членами ВКПб, ну, то есть с нами… Какие у вас к нему претензии?
– Позвольте, это мы решим с глазу на глаз? – вмешался наконец Поволоцкий и, быстро увлекая за собой незваную бабульку, исчез в недрах коридора.
