– У нас в библиотеке давно уже, чтобы книгу целиком не пришлось сдавать в спецфонд, ввели практику вымарывания вредных фамилий и фактов. Приходит разнарядка, – что закрасить. Каждый отдел выделяет активистов, мы беремся, – в этот момент Морской больно пнул Свету под столом ногой. – Ой! – мгновенно сориентировалась она. – Я отвлекаю вас ненужными подробностями. Сейчас перейду к главному. Так вот! Вопрос: как не испортить мысль, изъяв из нее часть? Тут тоже нужен творческий подход. Вообще-то я давно уже сама решаю, как лучше зачеркнуть. И раньше все были довольны. А недавно руководитель группы как с цепи сорвалась. «Почему фамилию автора статьи Кулиша закрасили, а внутренность статьи не трогаете? Фамилия Курбаса тут раз пять встречается! Где ваша хваленая скрупулезность, Светочка?» И как ей объяснить, когда сама не понимает? Ведь это сборник! Брошюра «Театр русской драмы», стенограмма обсуждения партактивом Ленинского района спектакля «Интервенция». И каждый там открыто говорит, что думает про спектакль и театр. И Микола Гурович Кулиш тоже говорит. Да, имя его нынче надо всюду зачеркнуть, но сама его речь – полезная. Он говорит, что рад открытию русского театра в Харькове, что теперь, сам посмотрев работу труппы, он уверен, что политика прежнего руководства Наркомпроса, из-за которой 10 лет у нас не было русского театра, – чудовищна. Признает свои ошибки. Сам извиняется, мол, да, он раньше писал только на украинском языке, но теперь понимает, что и на русском можно сделать хорошую советскую пьесу. Обязуется попробовать! – Явно недовольный речью спутницы Морской красноречиво закатывал глаза к потолку и вообще делал всяческие знаки. – Я не могу рассказывать секрет, не описав сопутствующие обстоятельства! – напрямик сообщила ему Света. И продолжила: – Микола Гурович признает, что желание товарища Курбаса делать исключительно национальный, да к тому же аполитичный театр – трагедия, заведшая «Березиль» в тупик. Понимаете? Имя Леся Курбаса упоминается в ругательном смысле. Зачем же тогда его вычеркивать? – Тут Света наконец решилась на признание: – В общем, я начальнице своей покивала, а в статье, кроме имени автора речи, ничего не вычеркнула!
В комнате воцарилась драматическая тишина. В глазах присутствующих читалась смесь ужаса с уважением: вот это выстрел так выстрел!
– И вот еще! – для пущего эффекта добавила Света. – Мне стыдно не только за нарушение распоряжения руководительницы, но и за собственные мысли. Так сложилось, что я Миколу Гуровича знала лично. И я уверена, что он так про «Березиль» на самом деле не думал. И, может, было лучше вообще тогда всю эту речь его из книжки вымарать. С другой стороны, если все зачеркнуть, от них – от Курбаса, от Кулиша, от «Березиля» – вообще ничего не останется! Понятно, что они сбились, повернули не туда и в сложное для страны время их ориентиры вредны, но ведь не всегда… Пусть остаются имена хотя бы там, где это не опасно…
– Мда, – протянула вдруг Галина, глядя на Свету с явным сочувствием. – Нелегкая у вас работа. Решать, забудут о Кулише вовсе или будут судить о его слоге по выступлению на партсобрании, непросто…
Она хотела добавить что-то еще, но Морской, явно желая сменить тему и перетянуть внимание на себя, вдруг выпалил:
– Что ж, стало быть, мой выстрел?
– Да-да, – загудели вокруг. – Раз вызвались, стреляйте!
– Я, вдохновившись Сашиным признанием, – сказал он так, будто Светиного монолога вовсе и не было, – хочу поведать свою личную похожую историю. Представьте, до сих пор, бывает, злюсь на нынешнего мужа моей первой жены! Это притом, что мы друзья, и дочь мою, живущую в его семье, он очень любит…
– Тоже мне признание! – фыркнул кто-то. – Скорее удивительно, что вы – друзья.
– Нет, это как раз норма, – поднял указательный палец вверх Морской. – Любой мужчина благодарен тому, кто помогает скрасить одиночество покинутых им женщин. Я злюсь из-за другого. Мы все – я, моя первая жена и наш отличник Яков, большой борец за истинные ценности советской молодежи, – одновременно учились в медицинском институте. Мы с Яшей состояли в партии. Оба восстановились на учебе после службы в Красной армии. И тут я совершил досадную оплошность – венчался в синагоге. – Морской обвел обалдевших присутствующих торжествующим взглядом. – А что мне было делать? Отец моей жены – прекрасный человек, но брак гражданский признавать не стал. А я с ним дружил, и сейчас дружу. Он даже в деле предлагал мне пай, что в нэпманские времена, конечно, и не редкость, но приятно.
– Какой, однако, вы дружеобильный. Есть кто-нибудь, с кем вы не были дружны? – пошутил кто-то.
– Есть, – невозмутимо ответил Морской. – Почти все сейчас. Но в юности – никто.
– Не отвлекайте товарища от темы! – на правах организатора игры попросил московский гость. – Вы так и не дадите этому лихому человеку сделать выстрел.
