Я вспомнила девочку, которой когда-то была; девочку, которая с малых лет поняла, что порезы – верный способ получить любовь и объятия. Девочку, которая спала под розовым одеялом в цветочек, даже не подозревая, что мужчина задрал ее ночную рубашку и сфотографировал обнаженное тело. Я подумала о матери, не сумевшей защитить дочку от ужасов, с которыми ей пришлось столкнуться не по годам рано.
Стоя в кромешной темноте, я пообещала себе, что никогда сюда не вернусь.
Я сидела в станционном зале ожидания и удивлялась тому, сколько людей путешествует глубокой ночью. В этом холодном сыром помещении я вдруг поняла, что очень мало знаю о мире. В основном это были непозволительные вещи: дозировка героина и то, насколько чистым он должен быть; примеси, которых нужно остерегаться, потому что они могут привести к летальному исходу. Я знала, как убрать кровь, дерьмо и рвоту с ковра, а также как не попасться в лапы мужчине, который кажется безобидным, но может легко превратиться в жестокого насильника.
Мне было грустно, хоть я не проронила ни слезинки.
Как и всегда, мне удалось быстро взять себя в руки. Кое-что я все-таки могла. Я сумела поступить в один из лучших университетов Великобритании. Я знала, как работать на износ, вести хозяйство и поддерживать жизнь матери.
Семичасовой поезд до Эдинбурга прибыл на станцию. Заходя в вагон, я вздернула подбородок и попыталась улыбнуться.
Впереди меня ждала новая жизнь.
Я делила комнату в общежитии еще с двумя девушками. Когда в первый день они, держась за руки, вышли и дружелюбно меня поприветствовали, я заставила себя улыбнуться. От неестественного для меня движения заболела челюсть. Я напряженно застыла, ожидая нападения. Но его не последовало. Ведь мы уже не в школе. Эти девушки были старше, добрее. Они поступили в университет, чтобы следующие несколько лет жить так, как нравится.
Я не ходила с ними на вечеринки и вежливо отказывалась от предложений «побухать». Зато я заботилась о них, когда они возвращались рано утром и их тошнило от рома с колой. В обмен на привычную для меня заботу они делились едой, одеждой, обувью и косметикой. Мои старания впервые кто-то оценил.
Я устроилась на работу в университетский бар, и у меня появились собственные деньги. Это открыло невиданные раньше возможности. Мне не нужно было платить за отопление, газ, электричество и воду. Я могла покупать еду, не приходя в супермаркет ближе к закрытию, чтобы взять уцененный черствый хлеб или подгнившие овощи. Могла ходить в кафе и рестораны, есть свежие гамбургеры или тосты с плавленым сыром.
Моя жизнь и тело расширились до размеров, о которых я и мечтать не смела. Привыкшая подчиняться жестким правилам и теперь получившая долгожданную свободу, я слетела с катушек. Новые возможности одновременно пугали и завораживали. Нужно было вернуть контроль в свои руки, и начать я решила с внешнего вида.
У меня не хватало силы воли, чтобы отказывать себе в еде, но я научилась вызывать у себя рвоту. Не сказать, чтобы я гордилась этим, но зато быстро нашла способ контролировать хотя бы одну небольшую часть жизни.
В течение первого семестра я в основном держалась особняком. Я изучала странный новый мир и людей, которые его населяли: го́тов в черной одежде с шипами и пирсингом; богемных девушек в струящихся платьях; расфуфыренных сексуальных студенток; пацанок и рокерш. В школе без подходящей одежды или трендовых кроссовок тебя автоматически считали неудачником. В университете все было иначе. Здесь можно было быть кем угодно.
Я смотрела на свою одежду – небрендовые джинсы, майки и джемперы – и думала о том, какой хочу быть. Ответ был прост: я желала стать такой, какой не могла быть дома: утонченной, стильной и элегантной. Как можно дальше сбежать от своего прошлого «я».
В поисках одежды, которую жертвовали богатые женщины Эдинбурга, я обшаривала благотворительные магазины. Я одалживала вещи у соседок по комнате, привыкших жить в достатке. Я часто вспоминала Ребекку Лавери, которая спаслась от неблагополучной семьи и превратилась в степенную, красивую девушку. Я думала о том, как отвоевала – без ее ведома – место, принадлежавшее мне по праву. Я помнила ее походку, одежду, взгляд, слегка высокомерный вид. Я сосредоточилась на Ребекке, я стала ею.
Я увидела, что здешние мужчины – сущие мальчишки на самом деле – совсем не похожи на тех, с кем мне до сих пор приходилось иметь дело. Переборов свой страх, я оценила их всех: ботаников, книгоманов, студентов-психологов… С одной стороны, они оказались внимательными, добрыми и щедрыми. С другой – отталкивали меня излишним любопытством: откуда я? чем занимаются мои родители? можно ли познакомиться с моей семьей?
После таких расспросов меня передергивало, и я демонстративно избегала очередного незадачливого поклонника. Почему им так важна моя семья? Разве меня самой не достаточно? Неужели я никогда не смогу оставить прошлое позади?
Но потом появились спортсмены. Они тусовались в баре, где я работала, и любили поговорить не обо мне, а о себе, любимых.
