Открывая балкон, я вижу панораму, так хорошо мне знакомую, что даже при плохом зрении сразу обнаружила бы малейшее изменение. Слева находится крыша ресторана моей подруги Ассунты, а за ним меховой магазин Андре Фюрса. На улице нет ни души. Даже голуби, похоже, не намерены так рано выбираться из своих укрытий. Может быть, вернуться в постель? Я начинаю подозревать, что бедняга Джургенс, где бы он ни находился, невероятным образом сумел добиться в эту сиесту того, что после стольких лет забвения мне вдруг захотелось вспомнить те времена, когда он, такой великой ценой для себя, открыл передо мной двери славы. А может, это не желание, а наказание? Воскресить мертвое, вернуться к моему первому триумфу, а потом заставить себя вспомнить, что произошло, когда мы вернулись в Европу из Нью-Йорка… Воспоминания об этом были бы, несомненно, лучшей местью с его стороны: старая Отеро, стоящая на балконе жалкой гостиничной комнаты, обречена вспоминать первые шаги на пути к славе. Хорошо, Эрнест, позволь мне, однако, снова лечь. Я хрупкая дама, лучше полежу в постели с прикрытыми глазами – как тогда, когда ждала прихода любовника. Иди и ты, Гарибальди, я пододвину твою клетку к софе, но окно мы оставим открытым. Может быть, когда прилетят голуби, хлопанье их крыльев прогонит воспоминания, которые обрушил на меня Джургенс.
В то лето 1891 года, прежде чем Эрнест оставил Нью-Йорк и свои многочисленные долги, чтобы присоединиться ко мне и сопровождать в турне по Европе, которое должно было начаться в Лондоне, я обосновалась в пригороде Парижа, репетируя под руководством маэстро Беллини. Мы жили в Нейи, и этот тип не упускал случая, чтобы напомнить мне, что, несмотря на триумф в Нью-Йорке, я не обладала особым талантом ни к пению, ни к танцам. К счастью, однако, Беллини обнаружил во мне способности к пантомиме, модному в то время театральному направлению, требующему большой физической выносливости и считающемуся некоторым специалистами предшественником немого кино. Именно тогда он решил сводить меня на выступление труппы итальянских артистов под названием «Семья Д'Онофри». После этого я несколько раз с ними репетировала и узнала много полезного для себя. Но, теперь уже к несчастью, один из братьев влюбился в меня и покончил с собой, утопившись в Сене.
Этот случай потряс нас всех. Дабы избежать упреков Беллини и «Семьи Д'Онофри», которые усмотрели в гибели юноши мою вину, я вернулась в Париж. Мой друг Вилли Вандербильт только что прибыл в Европу на своей яхте, переплыв Атлантический океан. Он совершил это путешествие специально, чтобы увидеться со мной. Мы вели себя благоразумно, но произошел случай, кажущийся мне теперь смешным, хотя тогда все могло закончиться трагически. Газеты в течение нескольких дней писали об этом событии, что косвенным образом придало моему будущему дебюту в Лондоне легкий привкус скандальности, что так обожают импресарио и – почему бы не признаться в этом? – мы, артисты.
4 октября 1891 года парижское издание нью-йоркской газеты «Геральд трибюн» опубликовало следующую информацию:
«Около одиннадцати часов вечера произошел несчастный случай на бульваре Капуцинов. Карета, на большой скорости спускавшаяся вниз по улице, […] столкнулась с фиакром, в котором ехали господин и дама […]. Дама была серьезно ранена, господину оцарапало голову».
Вскоре распространился слух, что этим господином был Вилли Вандербильт, а поскольку имя его спутницы не называлось, три актрисы приписывали себе участие в этом эпизоде. Это не только показало мне, что, несмотря на успех в Америке, в Париже меня никто не знает, но и возбудило мое тщеславие. Неправда, что «дама» сильно пострадала, – у меня обнаружили лишь вывих шеи, который быстро вправили в ближайшей больнице, где и был зарегистрирован несчастный случай. Использовав медицинское свидетельство и собственное красноречие, мне удалось убедить знаменитую «Пари суар», что именно я была той таинственной дамой, о которой говорили во всех салонах.
Через несколько дней, не упоминая имени господина Вандербильта, «Пари суар» опубликовала следующее сообщение: «Сеньорита Отеро, испанская певица, была легко ранена в дорожном происшествии, случившемся 4 октября».
Вскоре одна из самозванок, Рене де Пресль, почти неизвестная танцовщица и акробатка, написала возмущенное письмо в газету, предлагая показать раны на ногах, полученные ею при падении из фиакра в то воскресенье на бульваре Капуцинов.
Тем временем газета «Геральд трибюн», первоначально опубликовавшая сообщение с соблюдением анонимности, стала поддерживать вторую самозванку – Эву Ла Вальер, а говоря прямо, обычную проститутку: «Мадемуазель Ла Вальер была ранена 5
