Я зеваю опять и чувствую, что благодаря моей маленькой мести в первый раз за долгое время у меня слипаются глаза. Спать… не думать… не чувствовать, не жиж Спасибо тебе, Лиан де Пужи. В эту ночь я буду спать спокойно – так, как в детстве, когда мне удавалось украсть больше апельсинов, чем моим подружкам… Как в дни, когда необыкновенная удача помогала мне за несколько часов вернуть проигранные за неделю деньги. Кто сказал, что спокойный сон – награда чистой совести? Сон – плод довольства самим собой, а оно, как ни прискорбно, не всегда связано с чистой совестью. Интересно, что будет сегодня со мной во сне? Приснятся ли мне кошмары? Появятся ли новые лица из прошлого, чтобы продолжить свое упрямое шествие, пользуясь тем, что во сне я не смогу возражать им и защищаться? А может быть – как мне кажется иногда, – я действительно уже умерла и нахожусь в аду, обреченная вечно вспоминать свое прошлое, думать и сожалеть. Нет, наверное, еще жива, а мои настоящие мучения – лишь прелюдия вечного сна. Мы никогда не были друзьями с Провидением, но я признаю его чувство юмора. Если бы у меня имелось сейчас два луидора, я поставила бы их на то, что оно специально решило именно так забрать из жизни великую грешницу – заставив ее смотреть в прошлое и будто говоря ей: «Смотри, ты уже была в раю, тебе нечего больше ждать». Ты тоже спишь, Гарибальди? Спи спокойно, сокровище мое. Сегодня был ужасный день, но, думаю, все позади. Как приятно засыпать после того, как уже не надеешься прогнать страх и обречен на еще одну ночь без сна, самую ужасную из всех. Спокойно, Гарибальди. Пока ты вертишься в своей клетке, стараясь устроиться поудобнее, я закончу вечерний туалет, прежде чем погрузиться в беспамятство, кажущееся мне генеральной репетицией Небытия.
Я подношу к лицу увеличительное зеркальце, висящее на ручке окна: с его помощью каждый вечер тщательно снимаю макияж, чтобы сохранить знаменитую кожу Беллы Отеро, которой до сих пор – да-да, до сих пор! – все восхищаются. Удивительно, что, несмотря на столь поздний час и события дня, макияж все еще сохранился. Я даже кажусь себе красивой: глаза, подчеркнутые темно-коричневым карандашом, брови дугой; нежные, благодаря пудре доктора Пайо, щеки. Все безупречно, или почти безупречно. Губы решительно портят вид своим бледно-розовым цветом, который через несколько часов приобретает любая помада, какой бы дорогой она ни была. Я кусаю губы, чтобы оживить их, и в этот момент мне в голову приходит идея – не стирать с лица макияж – принадлежность моего прошлого облика, а, наоборот, снова подкраситься. «Проснись, Гарибальди, взгляни на мой вечерний макияж. Посмотри, как твоя хозяйка прихорашивается для приема гостей, поднимая в воздух облако пудры доктора Пайо, как в те времена, когда готовилась к встрече с Вилли или Берти. Нет птичка, ты неправильно меня поняла: я вовсе не думаю что они придут за мной, дабы сопроводить в мое последнее путешествие. Я не готовлюсь встречать призраков: надвигается сон, и визиты мертвецов прекратились. Ставки сделаны, и я знаю, что выиграю. Каролина Отеро не увидит рассвета следующего дня».
Я наношу макияж со всей точностью, какую позволяют мои дрожащие пальцы и почти слепые глаза. Сначала накладываю основу нежно-розового цвета, потом оттеняю ее пудрой; затем подкрашиваю веки, ресницы… покрываю губы слоем помады «Les Fleurs du Mal», которую храню для особых случаев. Кажется, зеркало опять дарит мне мимолетное отражение прежней красавицы Беллы Отеро. «Ты прихорашиваешься, чтобы встретить смерть, Лина?» – спрашивает меня зеркало. И несмотря на то что здравый рассудок категорически запрещает мне разговаривать с домашними предметами и мебелью, моя рука с кисточкой для пудры замирает в воздухе, когда слышу этот вопрос. «Ты, зеркало, – говорю я ему, отступая от своего правила, – лучше, чем кто-либо другой, знаешь, что мне никогда не нравилось пустое кокетство. Прихорашиваться для встречи со Смертью? Неужели ты думаешь, что Белла Отеро стала бы терять последние драгоценные минуты, чтобы приукрасить себя перед долгожданным визитом старой подруги? Я привожу себя в порядок для людей: для следователя, для работника похоронной службы, который сложит на груди мои руки, Даже для женщины из бюро ритуальных услуг, моющей и одевающей в саван трупы. Я хочу быть красивой, потому что они будут моими последними восхищенными зрителями.
Тебе, зеркало, следовало бы знать, – добавляю я, – что после смерти оживают легенды о забытых старухах вроде меня, это наш последний момент славы, последний выход на сцену. Поэтому я хочу, чтобы люди говорили: «Отеро? О, она была действительно великолепна. Я видел ее в гробу. Даже мертвая она оставалась красивой».[48]
