– Я знаю только, что де Сюрвилю поручили привезти в Польшу большую сумму денег и что их украли. А как ты думаешь отнеслись к этому в Париже? Мать Виктора вызывали на допрос. Мы ведь только спустя месяцы узнали о его гибели, и то случайно. А вначале… он просто исчез с деньгами, и все!
Николь говорила быстро, взволнованно, Матвею даже показалось, что глаза у нее заблестели от слез. Но как не странно именно волнение Николь помогло ему сосредоточиться и продумать дальнейшее поведение, и именно это спасло ему жизнь.
– Да что вы все пристали ко мне с этими деньгами? Я откуда знаю, где деньги?
– А кто еще пристает к тебе с этим вопросом?
– Да уж есть кому, – обиженно буркнул князь и припал к бокалу, ища в нем спасения.
Не получился серьезный разговор, не получился. Все пошло куда-то не туда. В одном он был прав. Николь все-таки спросила про деньги. Теперь осталось только поинтересоваться, не она ли разрезала подкладку на его камзоле и – он не посмел сказать «выкрала» – похитила секретное письмо. Матвей отставил пустой бокал, весь напрягся и уже открыл было рот, но не успел произнести ни слова. Николь его опередила.
– Ты, наверное, хочешь знать, люблю ли я тебя? – спросила она негромко.
Матвей так и замер с открытым ртом. Дело в том, что Николь задала свой вопрос по-русски. Да, да, на чистейшем русском языке. Было от чего потерять голову.
– Люблю, или, как говорят, – она усмехнулась жестко и нехорошо, – завлекаю тебя в сети ради своих целей? Я скажу… Родителями покойными клянусь, что я влюбилась в тебя, князь Матвей. Только любовь эта мне не в радость, а на беду. Мне на беду, а тебе на горе, потому что я Кульдра.
– Какая еще Кульдра?
Ах, Матвей, наивный мальчик! Рассказать тебе, как безобразные тролли в северных горах заманивают в свои пещеры молодых мужчин? Тролли дурят людям головы, умеют превращаться в камни, но иногда они принимают облик прекрасной девы. Кульдра носит алое платье, каштановые волосы до плеч. Она показывается человеку только со спины, и он бежит за ней, не чуя ног. И еще Кульдра умеет раздваиваться. Была одна, а вот их уже две. Но согласитесь, глупо расписывать все это Матвею. Еще не хватало, чтобы она, как дура, рассказывала сказки. Последнюю фразу Николь подумала по-русски.
– Ладно, забудь.
– Откуда ты знаешь наш язык?
– Мать у меня русская, а отец – пленный швед.
– Я обожаю тебя.
Где ты, высокая музыка? Где струны кифары и великие музыканты. В предчувствии истинной любви они все собрались здесь в тесной комнате у одинокой свечи, и Пан со свирелью, и Орфей с лютней, и, кажется, сам Аполлон уже на подходе. Хорошо бы, чтобы они изобразили, скажем, си-минорный концерт Гайдна. Беда только, что концерт этот еще не написан, малютке Францу Гайдну всего два года.
Пришло время рассказать подробнее об отношении нашей героини к России и вспомнить ее бабушку, дедушку и матушку. Родители и прочие родственники нашей героини заслуживают отдельной главы, поскольку история их не только поучительна, но и типична для того времени. Николь было кое-что известно об этих событиях. Подробностей она и не узнает никогда, но читателю может быть интересно.
Давно-давно в далекой Сибири нянька пела маленькой Наташеньке лютую песню. Пела тайно, чтобы отец малютки не прослышал. Перескажем краткое содержание колыбельной: «Был государь наш за морем-окияном, и пришел он в немецкую землю в Стекольный город, а том городе государство держит девица. И взяла та девица нашего государя в полон, и ругалась над ним, и пытала, и на горячую сковороду ставила, и в темницу заточила. Но и этого ей показалось мало. Бояре этой девки взяли бочку, набили в ней гвоздей, а в ту бочку заточили нашего государя-батюшку и в море бросили, а на Русь вернулся под личиной государя совсем другой человек». Стекольный град это Стокгольм.
Уже и царевну Софью заперли в монастыре, и стрельцов казнили, и Петербург заложили, и новое летоисчисление ввели, и успехов военных не счесть, а народ все бунтуется, не хочет признавать нового государя. Народ терпелив, все может стерпеть – и поборы, и побои, и несправедливость, но как понять вещь несуразную, словно самим дьяволом придуманную: брадобритие и немецкое платье? А вывод один – немцы государя «испортили». Не иначе.
Городской фольклор начала XVIII века необычайно разнообразен, но главная мысль его – тот, на троне, которого Петром кличут, не прямой царь. Может, по злобе, а скорей всего сознательно, царевна Софья пустила по Москве озорные слова, де, Петр «стрелецкий сын». За такие поношения на дыбу волокли, но людям показалось мало. Начали говорить-перешептываться: «Царица Наталья Кирилловна родила девочку, а нужен был сын. Дочку и подменили немцем, а был тот немец-младенец Лефортов сын». Оно и понятно, иначе зачем он воюет без конца, зачем велит бороды и усы ругаючи с мясом обрезывать, зачем велит носить чужое платье?
