На встречу с Родионом Петров угрохал целый день. В манеже ему сказали, что искомый господин по неведомым делам вчера отбыл в Кронштадт, но сегодня непременно будет. Если хотите подождать – ждите. Петров внял совету капрала и голосу собственного рассудка. При их общей занятости они вообще могут не встретиться. Оставалось только молиться Пресвятой Богородице, чтобы Шамбер не задумал произвести какую-нибудь пакость именно сегодня в отсутствие Петрова.
Когда Люберов уже к вечеру явился в манеж, он застал в своей комнатенке старого знакомца, которого и не признал сразу. Свернувшись калачиком на крохотной кушетке, агент сладко спал.
Прости мне, мой милый читатель, что у меня так много действующих лиц. Я сама в них иной раз путаюсь, а каково вам? Дело в том, что очень трудно, почти невозможно расстаться со старыми героями. Они бродят у меня по комнате или тихо сидят в уголке, дожидаясь своего часа. Я дала им жизнь, и без моих усилий они не желают продолжать ее дальше. Но новые герои меж тем, бесцеремонно расталкивая всех локтями, вмешиваются в сюжет.
Кто любит Набокова, тот помнит его великолепное описание преддверия сна, кажется, в «Дальних берегах». Вы сами наверняка испытали подобное. Уже дрема поглотила тебя, глаза плотно закрыты, но мозг не уснул окончательно и сами собой вдруг являются неведомые лица.
Иногда это чудовища с полотен Брейгеля или Босха: носы с бородавками, проваленные рты, в набрякших веках прячущиеся алчные глазки – брррр… но чаще у них вполне симпатичные, почти узнаваемые черты. Мне кажется, что я их совсем не знаю, а потом вдруг как озарение – да это же Евграф, верный Матвеев денщик. Как поживаешь, браток? Что-то в доме Варвары Петровны тебя не видно?
Оно и понятно. В Петербурге Еврафа отыскал его прежний начальник и приспособил к новому, очень приятному делу. Теперь Евграф художник. Целыми днями он сидит в мастерской и малюет гербы для полевых, гарнизонных и ландмелицейских войск. Вот, скажем, герб для Новгородского пехотного драгунского полка: золотой щит, белое поле, желтый престол с красной подушкой, над ним три желтых подсвечника с горящими свечами, а совсем внизу крест на крест положенные скипетр и крест. По сторонам от престола расположены два черных медведя.
А вот другой герб, для московских пехотинцев, драгун и гарнизонных: на золотом щите, на красном поле св. Георгий Победоносец, порешающий змея. Сейчас Евграф занят рисованием герба для гарнизонных войск из города Козлова. Совсем не сложный герб: золотой щит, на красном фоне белый козел скачет по зеленой траве. Кажется, чего уж проще, а вот не получается козел, да и только. Вид у животного излишне легкомысленный, чуть подправишь ему морду – на человека похож. Евграф уже испортил одно полотнище. Не иначе как князь Козловский, сам того не ведая, озорует с кистью. Теперь Евграф мазки кладет осторожно и мысленно просит прощение у барина, что перестал ему служить.
Еще Набоков писал про голоса. «Так, перед отходом ко сну, но в полном еще сознании, я часто слышу, как в смежном отделении мозга непринужденно идет какая-то странная, однобокая беседа…» Я не слышу беседы. В мои барабанные перепонки бьется одинокий встревоженный фальцет. Поначалу и слов не разберешь, а потом сообразишь с испугом – Клеопатра. И жалобы ее мне вполне понятны. «Так мне рожать или как?» – спрашивает испуганная женщина. Я тут с головой влезла в интриги и бросила бедную мою героиню на сносях, а ее заботы куда важней, чем любые шпионские игры. Рожай, голубушка, пришла пора. Я сделаю все, чтобы роды были благополучны. У тебя родится мальчик. Как назвать? Сама придумаешь.
Одно скажу, Родион будет счастлив, но сдержан. Ты, Клепа, не обижайся на его сдержанность, такой уж он человек. Иные мужья веселые, спровадят жену в роддом, а сами бегом с друзьями праздновать. А как там бедная женщина корячится в родовых муках, это не их дело. Родион не таков, он просто не любит чрезмерных эмоций.
А что творится в Сурмиловском дому? Неуютно там стало хозяину, тяжко и сумрачно. Карпу Ильичу и в голову не приходило видеть в лице Ксаверия возможного жениха. Он был Лизиной игрушкой, не более, а как петрушку в разноцветном трико можно считать серьезной партией? Когда, наконец, Сурмилов сообразил, что к чему, и испугался, и довел Павлу до обморока, а Лизоньку до истерических слез, было уже поздно.
Жизнь под одной кровлей с поляком стала казаться Карпу Ильичу не просто трудной, но и невозможной. Он бросился хлопотать о полном освобождении Ксаверия из плена, но не тут-то было. Умные люди говорили: «Не стоило вызволять его из плена и забирать к себе домой. В Нарве дело с освобождением быстрей бы пошло, в столице тяжело. Ведь прямого указания, как поступать с беглыми мастеровыми, еще нет, и неизвестно, когда будет. Понятно, что ваш князь Гондлевский не француз, а поляк. Ну и что из того? В Польше по-прежнему неспокойно. Пишите письмо на высочайшее имя. И лучше бы, если бы ваш поляк сам догадался дать деру. Поверьте, никто его искать не будет».
